Глава семнадцатая. Долина смертной тени[238]
Когда первая горечь осознания ослабела, семья приняла беду как неизбежность, и все старались переносить происходящее без уныния, помогая друг другу с той особой любовью, которая является в тяжкие времена, чтобы еще нежнее связать семью воедино. Они отгоняли личное горе, и каждый старался внести свою лепту, стремясь сделать последний год Бет счастливым.
Ей выделили самую приятную комнату в доме, и там было собрано все то, что она больше всего любила, – цветы, картины, ее рояль, маленький рабочий столик и ее любимые кошечки. Туда же отыскали путь любимые книги отца и маменькино глубокое кресло, конторка Джо, лучшие этюды Эми, а Мег каждый день приводила к ней своих малышей, устраивая им «паломничество любви» ради «тетечки Бет, чтобы для нее ярче сияло солнышко». Джон молча отложил некую сумму, желая получить возможность постоянно доставлять больной фрукты, какие она любила или очень хотела. Старая Ханна без устали изобретала для нее изысканные блюда, стараясь улестить ее капризный аппетит, то и дело роняя во время стряпни слезы, а из-за моря приходили маленькие подарки и веселые письма, приносившие, как казалось, теплое дуновение и благоухание из стран, не ведающих зимы.
Здесь, в этой комнате, и пребывала Бет, бережно лелеемая, словно фамильная святыня в особой раке, спокойная, всегда чем-то занятая, ибо ничто не могло изменить ее милую альтруистичную натуру, и даже готовясь покинуть эту жизнь, она старалась сделать ее более счастливой для тех, кого оставляла за собою. Ослабевшие пальцы никогда не бывали праздными, и одним из ее главных удовольствий было делать маленькие вещицы для маленьких школьников, каждый день проходивших то туда, то обратно, и ронять для них из своего окна то пару митенок для посиневших от холода детских ручек, то подушечку-книжечку для иголок, предназначенную маленькой матушке множества кукол, то многослойные перочистки для юных каллиграфов, с трудом пробирающихся сквозь дебри крючков и палочек, или альбомы для вырезок – тем глазам, что любят картинки, а также всякие другие приятные и нужные поделки, так что ребятишки, не слишком охотно карабкавшиеся вверх по лестнице школьных знаний, обнаружили, что путь их усыпан, можно сказать, цветами, и стали считать добрую дарительницу как бы своей волшебницей-крестной, что пребывает где-то наверху и ниспосылает им дары, чудесно отвечающие их вкусам и нуждам. Если Бет и ждала какой-то благодарности, она находила ее в сияющих физиономиях ребят, неизменно обращенных к ее окну, в кивках и улыбках, в смешных записочках, приходивших к ней, полных благодарности и клякс.
Несколько месяцев прошли очень счастливо, и Бет довольно часто, оглядевшись вокруг, говорила: «Как все это прекрасно!» Так бывало и когда они все вместе сидели в ее солнечной комнате, малыши Мег возились и щебетали на полу, маменька и сестры работали рядом, а отец читал им своим чудесным голосом из мудрых старых книг, которые были, казалось, преисполнены добрых и успокаивающих слов, столь же пригодных ныне, как и века тому назад, когда были написаны. Комната стала как бы маленькой домашней часовней, где отец-священник преподавал своей пастве трудный урок, какой должны выучить все живущие: он старался показать им, что любовь может быть утешена надеждой, а вера помогает смириться с неотвратимым. Простая проповедь эта проникала прямо в души тех, кто ее слушал, ибо вера священника жила в самом сердце отца, чей голос часто срывался, невольно придавая особую выразительность тому, что он говорил или читал.
Хорошо, что всем им дан был такой спокойный период, подготовлявший их к грядущим часам печали, так как Бет вскоре призналась, что «игла такая тяжелая», и отложила ее навсегда. Разговоры стали ее утомлять, лица беспокоили, боль потребовала внимания к себе, и ее безмятежный дух был трагически потревожен страданиями, обрушившимися на ее немощную плоть. О горе! Такие тяжкие дни! Такие долгие, долгие ночи! Какая боль в каждом сердце, какие отчаянные молитвы, когда те, что так нежно ее любили, были вынуждены видеть умоляюще простертые к ним исхудалые руки, слышать горестный крик: «Помогите мне! Ну помогите же мне!» – и сознавать, что помочь невозможно. Трагическое затмение безмятежно светлой души, пронзающая сердце борьба юной жизни со смертью… Но все это длилось недолго: прежняя безмятежность вскоре милосердно вернулась еще более прекрасной, чем когда-либо. С разрушением тела окрепла душа Бет, и, хотя девушка говорила мало, все окружающие поняли, что она готова, увидели, что их паломница, призванная первой, оказалась и самой достойной. Они ожидали вместе с нею, стоя на берегу, пытаясь разглядеть вдали Лучезарных[239], идущих встретить ее, когда она переправится через реку.
Джо никогда не оставляла сестру дольше чем на час с тех пор, как Бет сказала ей: «Я чувствую себя более сильной, когда ты здесь». Она спала в той же комнате на кушетке, часто пробуждаясь, чтобы подправить огонь в камине, накормить, приподнять, поухаживать за терпеливым созданием, редко о чем-нибудь просившем, чтобы «никому не доставлять беспокойства». Джо весь день проводила в комнате Бет, не допуская никого другого ухаживать за больною и гордясь тем, что ей выпала честь быть избранной для этого, сильнее, чем любой иной наградой, выпавшей ей на долю за ее жизнь. Эти часы явились для Джо не только драгоценным даром, но и принесли пользу, так как теперь ее сердце получило урок, в котором весьма нуждалось. Уроки терпения были так нежно ей преподаны, что она не могла не воспринять их: она научилась милосердию ко всем, обрела чудесную способность воистину простить и забыть чью-то недоброту и укрепила верность долгу, делающую самое тяжкое легким, и искреннюю, ничего не страшащуюся, не знающую сомнений веру.
Часто бывало, что, просыпаясь, она видела Бет читающей свою сильно потрепанную маленькую книжку, слышала, как сестра тихонько напевает что-то, чтобы как-то скоротать бессонную ночь, или замечала, как та прячет лицо в ладонях и слезы медленно стекают меж ее исхудалых прозрачных пальцев. Тогда Джо лежала, наблюдая за нею, и мысли ее были слишком глубоки для слез[240], ведь она понимала, что Бет просто и неэгоистично, как ей всегда было свойственно, пытается отлучить себя от столь любимой привычной жизни, приспособиться к жизни грядущей с помощью священных слов утешения, тихих молитв и музыки – всего, что она так любила. То, что Джо увидела здесь, повлияло на нее больше, чем самые мудрые проповеди, самые священные псалмы, самые пламенные молитвы, какими бы голосами они ни были произнесены. Ведь глаза, омытые горькими слезами, и горюющее сердце, смягченное нежной любовью, помогли ей увидеть и осознать всю красоту жизни, прожитой ее сестрою, – жизни без особых событий и стремлений, однако исполненной истинных достоинств, что «цветут порою и в пыли»[241], – полного забвения себя, что заставляет Небеса замечать и помнить самых смиренных на земле скорее, чем других, а ведь это и есть успех, достижимый для всех.
Однажды вечером, просматривая книги у себя на столике в поисках чего-то, что помогло бы ей забыть о смертельной усталости, переносить которую было не менее тяжко, чем боль, Бет перелистывала страницы своей давней любимицы – книжки «Путешествие пилигрима», и нашла там листок, исписанный каракулями Джо. Ее внимание привлекло имя сестры и то, что строки на листке расплылись, отчего Бет почувствовала уверенность, что на листок падали слезы.
«Бедняжка Джо! Она так крепко спит, не стану будить ее и спрашивать позволения. Она всегда показывает мне все свои вещи, не думаю, что она обидится, если я просмотрю и эту», – решила Бет, взглянув на сестру, лежавшую на коврике перед камином, с каминными щипцами под боком, готовая в любую минуту проснуться, если вдруг вывалится из огня кусок полена.
Расплывшиеся, в кляксах, очень слабые и полные неточностей в ритме и рифмах строки вызвали у Бет чувство невыразимого удовольствия, и лицо ее приняло спокойное выражение, ибо главным ее сожалением было то, что она слишком мало успела в жизни сделать, а стихи Джо, казалось, уверяли ее, что жизнь ее не была бесполезной и что ее смерть не принесет в семью того безмерного отчаяния, какого она страшилась.
Она сидела, спрятав сложенный листок меж ладоней, когда обгоревшее полено вдруг выкатилось из огня. Джо тут же вскочила, возродила в камине пламя и, крадучись, приблизилась к постели Бет, надеясь, что та спит.
– Я не сплю, но я так счастлива, моя дорогая! Смотри – я нашла вот это и прочла. Я знала, что ты не станешь сердиться. Неужели я была для тебя и правда такой, Джо? – с застенчивой искренностью грустно спросила Бет.
– Ах, Бет, еще бы! И даже более того! – И голова Джо опустилась на подушку рядом с головою сестры.
– Теперь я перестану считать, что прожила свою жизнь напрасно. Я вовсе не такая хорошая, как ты обо мне думаешь, но я все же старалась делать все как надо. А сейчас, когда уже поздно даже начинать делать что-то получше, такое утешение узнать, что кто-то так меня любит и чувствует, что я хоть в чем-то смогла помочь.
– Больше, чем кто бы то ни было другой на свете, Бет. Я всегда считала, что не смогу позволить тебе уйти, однако теперь я учусь понимать, что я тебя все равно не теряю, что ты становишься для меня чем-то гораздо большим, чем когда-либо, и что смерть не способна разлучить нас, хотя и кажется, что разлучает.
– Я знаю, что не способна, и я ее уже не страшусь, ведь я уверена, что останусь по-прежнему твоей Бет, что буду любить и помогать тебе больше, чем прежде. А ты должна занять мое место рядом с папой и мамой, когда я уйду. Они прибегнут к тебе – не оставь их без своей заботы, а если тебе станет трудно одной делать это, не забывай, что я о тебе помню и что ты будешь счастливее в этих трудах, чем в сочинении великолепных книг или в лицезрении разных стран мира, ведь любовь – единственное, что мы можем унести с собою, когда уходим. А это так облегчает уход.
– Я буду стараться, Бет. – И тотчас, с места не сходя, Джо отреклась от прежних стремлений и посвятила себя новым и лучшим, признав тщету иных желаний и чувствуя благостное утешение в убеждении, что любовь бессмертна.
Пришли дни весны – и прошли, небо прояснилось, зазеленела земля, цветы расцвели довольно рано, и птицы вернулись вовремя, чтобы попрощаться с Бет. А она, словно усталое и доверчивое дитя, льнула к тем рукам, что вели ее по всей ее жизни, – ведь это отец и мать вели ее теперь через Долину смертной тени, чтобы передать затем в руки Господа.
В реальной жизни, в отличие от книг, редко случается так, чтобы умирающие уходили в мир иной с памятными словами, с прозрениями или с просветленными лицами, и те, кому приходилось провожать много отходящих душ, знают, что к большинству из них конец приходит так же естественно и просто, как сон. Как и надеялась Бет, «отлив» прошел легко и свершился в темный предрассветный час. У той же груди, где она сделала свой первый вздох, она тихо издала и свой последний, без прощальных слов, только с одним полным любви взглядом, с одним чуть слышным вздохом.
Со слезами и молитвами отец и мать вместе с сестрами нежными руками приготовили Бет к тому долгому сну, что никогда больше не будет нарушен болью. Благодарные взоры их видели, что прекрасная безмятежность очень скоро сменила на ее лице выражение трогательного терпения, столь долго надрывавшего их сердца, и с чувством благоговейной радости они подумали, что смерть к их любимой явилась как милосердный ангел, а не как устрашающий призрак.
Когда наступило утро, впервые за много месяцев в камине не было огня, место Джо опустело и в комнате царили неподвижность и тишина. Однако совсем рядом, за окном, радостно пела птица, там, под окном, только что расцвели подснежники, а весеннее солнце посылало в комнату свои яркие лучи, словно благословляя безмятежно спокойное лицо на подушке, лицо, преисполненное теперь такой умиротворенности, что те, кто ее любил, улыбались сквозь слезы и благодарили Бога за то, что Бет наконец хорошо.
Глава восемнадцатая. Учимся забывать
Отповедь Эми пошла Лори на пользу, хотя, разумеется, он очень долго не мог этого признать. Мужчины редко признают такое, ибо, когда «венцам творения» советуют женщины, они не принимают совета, пока не убедят себя в том, что они сами именно так и намеревались поступить. Затем они следуют этому совету и, если все идет успешно, отдают немощнейшему сосуду[243] лишь половину чести за успех. Если же случается неудача, то они щедро возлагают на советчицу всю вину целиком. Лори отправился к деду и несколько недель настолько преданно вел себя по отношению к нему, что старый джентльмен похвалил климат Ниццы, столь благотворно повлиявший на внука, и заявил, что тому стоит подвергнуться этому влиянию снова. Ни о чем лучшем молодой джентльмен и мечтать не мог, но после отповеди, полученной от Эми, его туда и слонами было бы не затащить. Гордость это запрещала, и, как только желание поехать туда особенно усиливалось, он противился ему, подкрепляя свое решение воспоминанием о словах, оставивших у него самое горькое впечатление: «Я вас презираю!» и «Почему бы вам не взять да сделать что-нибудь, такое великолепное, что заставило бы ее полюбить вас?».
Лори столь часто возвращался мыслями к этой проблеме, что вскоре дошел до того, что признал собственную эгоистичность и леность, сочтя, однако, что, когда у человека большое горе, он может позволить себе любые удовольствия и испытать все возможные капризы судьбы, пока не изживет это горе. Он чувствовал, что его незадавшиеся чувства теперь уже совершенно мертвы и ему ничего более не остается, как преданно носить вечный траур вдовца, хотя у него и нет возможности носить этот траур открыто. Джо его никогда не полюбит, но он мог бы заставить ее его уважать, им восхищаться, если совершит нечто такое, что доказало бы ей: никакое «нет!» ни одной девушки не способно испортить ему жизнь. Он всегда намеревался что-то совершить, и совет Эми здесь был совершенно ни при чем. Лори просто ждал, пока вышеупомянутые незадавшиеся чувства окажутся приличным образом преданы земле. Поскольку это свершилось, он вполне готов «укрыть от глаз израненное сердце и дальше продолжать свой тяжкий труд»[244].
Подобно Гёте, когда тот испытывал «блаженную печаль»[245] и изливал это чувство, вкладывая его в песнь, Лори решил забальзамировать свою горестную любовь в музыке и сочинить Реквием, который встревожит душу Джо и растопит сердце каждого, кто его услышит. Посему, когда старый джентльмен, находя, что внук снова стал беспокоен и подвержен частой смене настроений, велел ему уехать, Лори отправился в Вену, где у него были друзья-музыканты, и усердно взялся за работу с твердым намерением добиться признания. Но то ли его горе оказалось слишком велико для бальзамирования в музыке, то ли музыка слишком бесплотна, чтобы принять в себя и сохранить его смертельную скорбь, но только он осознал, что Реквием в данное время ему не под силу. Вполне очевидно, что разум его пока еще не пришел в рабочее состояние, мысли должны как следует проясниться, ибо довольно часто, когда он напевает жалобную мелодию, он неожиданно переходит к танцевальному мотиву, живо напоминающему о рождественском бале в Ницце и особенно о грузном французе. Это весьма эффективно и положило – на какое-то время – конец работе над трагической композицией.
Тогда он решил взяться за оперу, ведь поначалу ничего не было такого, что казалось бы ему невозможным, однако и здесь его одолевали непредвиденные трудности. Он хотел сделать героиней оперы Джо и призывал свою память снабдить его самыми нежными воспоминаниями и романтическими сценами из истории его любви. Но память оказалась предательницей, словно одержимой наваждением и питающей к девушке какое-то противоположное чувство: она приносила ему одни лишь странности Джо, ее промахи и причуды и стремилась представить ее в совершенно не допускающем сентиментальности виде: выбивающей коврики, с головой, повязанной фуляровым платком, забаррикадировавшей себя от него диванной подушкой или же обливающей его холодной водой а-ля миссис Гаммидж… и тогда неудержимый хохот портил печальную картину, которую Лори так стремился создать. Джо не желала умещаться в оперу ни за какие деньги, и ему не оставалось ничего иного, как оставить ее в покое со словами: «Молвить не в обиду, ну и мука же с этой девчонкой!» – и схватить себя за волосы, как подобает отчаявшемуся композитору.
Когда же он оглянулся вокруг в поисках другой, менее неподатливой девицы, каковую можно было бы обессмертить в мелодии, память тотчас предложила ему одну такую с самой услужливой готовностью. У этой тени оказалось много лиц, но у нее всегда были золотистые локоны, ее окутывало прозрачное облако, и она плыла пред его мысленным взором в увлекательном хаосе из роз, павлинов, белых пони и голубых лент. Лори не дал этому благодушному видению никакого имени, но взял его в качестве своей героини и вскоре очень к этой героине привязался, да она и стоила того, так как он наделил ее всеми талантами и добродетелями на свете и провел невредимой через такие испытания, что совершенно уничтожили бы любую смертную женщину.
Благодаря этому вдохновению Лори некоторое время продолжал свой труд без сучка без задоринки, однако работа постепенно утрачивала свое очарование, он забывал сочинять музыку и сидел, задумавшись, с пером в руке или бродил по веселящемуся городу с целью найти новые идеи и освежить свой ум, который, казалось, в эту зиму находился в несколько неустойчивом состоянии. Он успел сделать не так уж много, но очень много размышлял и пришел к выводу, что с ним, вопреки ему самому, происходит какая-то перемена. «Вероятно, во мне закипает гениальность. Пусть закипает потихоньку, посмотрим, что из этого выйдет», – сказал он себе, в то же время втайне подозревая, что речь может идти вовсе не о гениальности, а о чем-то гораздо более обыкновенном. Чем бы это ни оказалось, оно закипало явно с какою-то целью, ибо его все сильнее и сильнее стала тревожить собственная беспорядочная жизнь, он затосковал по какому-нибудь настоящему, честному делу, каким он смог бы заняться, отдавшись ему и душою и телом. В конце концов он пришел к мудрому заключению, что не всякий любящий музыку человек способен стать композитором. Возвратившись с одной из великих опер Моцарта, великолепно поставленной в Королевском театре, он просмотрел свое сочинение, сыграл несколько самых удачных пассажей, посидел, устремив взгляд на бюсты Мендельсона, Бетховена и Баха, которые, в свою очередь, благосклонно взирали на него. Затем, поддавшись порыву, принялся страницу за страницей рвать ноты собственного творения и, когда последние клочки бумаги вылетели из его рук, серьезно сказал самому себе:
– Она права – талант еще не гениальность, и ты не можешь сделать его таковой. Гениальная музыка выбила из меня тщеславие точно так, как Рим избавил от него Эми, и я не стану больше обманываться. Но что же мне делать теперь?
[238] Долина смертной тени – цитата из Библии: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня» (Пс. 22: 4). Долина смертной тени также одно из мест, упомянутых в «Путешествии пилигрима в Небесную страну» Джона Баньяна.
[239] …разглядеть вдали Лучезарных… – т. е. ангелов – персонажей поэмы в прозе Джона Баньяна «Путешествие пилигрима в Небесную страну».
[240] …слишком глубоки для слез… – Аллюзия на строки из стихотворения А. Теннисона «Знамения бессмертия»: «Ничтожнейший цветок рождает мысли, что слишком глубоко лежат для слез…»
[241] …«цветут порою и в пыли»… – «Деянья чести и любви цветут порою и в пыли» – афоризм из пьесы английского поэта Джеймса Ширли (1596–1666) «Битва Аякса и Улисса за доспехи Ахилла» (1659).
[243] …немощнейшему сосуду… – Цитата из Библии: «Так же и вы, мужья, обращайтесь благоразумно с женами, как с немощнейшим сосудом, оказывая им честь, как сонаследницам благодатной жизни, дабы не было вам препятствия в молитвах» (Пет. 3: 7).
[244] …«укрыть от глаз израненное сердце и дальше продолжать свой тяжкий труд». – Автоцитата из нескольких ранних новелл Л. М. Олкотт.
[245] …«блаженную печаль»… – Слова из песни Клэрхен, героини драмы И. В. Гёте (1739–1832) «Эгмонт» (сцена 2, акт 3).