Остров на всю жизнь. Воспоминания детства. Олерон во время нацистской оккупации: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Немецкие мотоциклисты подлетали к вилле, не снижая скорости, и грохот их моторов вызывал страшный переполох среди соседских кур. Из решетчатых ворот то и дело выезжали курьеры на велосипедах. Время от времени перед решеткой останавливалась черная машина, оттуда вылезали высокопоставленные военные, проходили в дом, а потом возвращались, стуча сапогами. В воздухе стоял стрекот пишущих машинок.

Некоторые жители Сен-Дени считали, что немецкий комендант Сен-Дени полковник Шмидт – человек “чрезвычайно достойный и учтивый”. Эта часть местного общества, в которую в том числе входили Буррады и господин кюре, открыто высказывала свои симпатии, вознося похвалы немцам всюду, где их могли услышать, – на выходе с мессы или в магазине. Мы не были знакомы ни с кем из этой группы “коллаборационистов”, но их разговоры пересказывали Чернушкам, когда они ходили в деревню за покупками.

После появления немцев Клара решила больше не выходить из дома. Она была очень подавлена. “Немцы смотрят на меня с подозрением, как будто знают, что я антифашистка”. Однако немцы вели себя по отношению к мирному населению вполне дружелюбно, и Клара довольно скоро все-таки начала опять выходить. Она часто ходила в гости к семье Калита. От них она узнавала, что происходит в среде офицеров, кто в каком чине и какую репутацию имеет среди сослуживцев.

В те времена мы жили слухами. От четы Калита Клара приносила самые невероятные новости – о текущих военных операциях, о якобы идущих тайных переговорах между Великобританией и Германией, о вероятном вступлении Соединенных Штатов в войну на стороне Германии. Калита, говорившие по-немецки, завязали знакомства с наиболее цивилизованными офицерами, расквартированными в окрестных домах. Многие в Сен-Дени относились к ним сдержанно, но Клара убеждала всех, что они не коллаборационисты, а просто обычные русские эмигранты, враги большевиков.

В первое воскресенье после появления немцев господин кюре произнес страстную антианглийскую проповедь: Бог на стороне немцев, на стороне справедливости. Вскоре после этого мадемуазель Шарль, встретив бабушку на улице, прямо сказала, что наш кюре ее глубоко шокировал. Он прибыл в Сен-Дени совсем недавно, его предшественник ушел на пенсию, так как был уже стар, но, к счастью, продолжал оставаться ее духовником. Многие годы наша хозяйка управляла приходом, решая, как должна быть украшена церковь по праздникам, или отбирая детей в церковный хор. Вначале кюре с этим мирился, но теперь в Сен-Дени подул иной ветер. Новый священник, дюжий и краснолицый, разъезжавший по деревне на черном дамском велосипеде и тепло приветствовавший немцев в церкви, считал, что время мадемуазель Шарль прошло.

В августе с интервалом в несколько дней пришли два письма: оба мои дяди были живы. Ариадну лаконично уведомили о том, что Володя серьезно ранен и направляется в лагерь для военнопленных где-то в Германии. Французское командование наградило его Военным крестом за мужество. Через несколько месяцев Ариадне удалось установить с ним контакт при помощи официальных почтовых открыток. Позже ей все-таки разрешили посылать ему обычные письма и время от времени даже посылки с едой и одеждой. В шталаге[37], где он находился в заключении, Володя и его товарищи по несчастью строили автобан где-то возле Потсдама.

Другого моего дядю, Даниила, демобилизовали, и он находился на лечении в госпитале около Биаррица, в свободной зоне[38]. В июне он был ранен где-то в Эльзасе. В течение многих дней он с группой сослуживцев, уцелевших в жестоких боях у Суассона, пробирался на запад, уходя от немецкого окружения. Его ранило в ногу, когда он собирал вишни в чьем-то саду на отшибе (ногу ему спасла лежавшая в кармане монетка в десять франков, от которой отрикошетила пуля). К тому моменту они все были отчаянно голодны, но заходить в деревни боялись, чтобы не попасть в плен к немцам.

Даниилу повезло – его спасли французские монахини, которые посадили его в санитарный поезд, идущий на юг – туда, где потом будет образована свободная зона. Теперь он собирался вернуться в Париж, чтобы найти работу и выслать нам денег.

Денег у нас и правда почти не осталось. Отец искал работу в Сен-Дени, и хотя в поле всегда были нужны рабочие руки, крестьяне не очень-то хотели нанимать парижанина. “Парижане работать не умеют”, – говорили они моему отцу, дружески улыбаясь и предлагая стакан вина. На острове все были уверены, что добрый Маршал вернет военнопленных, когда настанет пора собирать виноград.

Даниил решил, что Наташе и детям будет лучше остаться с нами в Сен-Дени. Считалось, что жить в Париже будет очень трудно.

В Сен-Дени наша жизнь потихоньку пришла в соответствие с ритмом, который диктовала оккупация. Почти каждый день на закате глашатай переезжал на велосипеде от перекрестка к перекрестку, бил в барабан и зачитывал новые приказы немецкой администрации. Они были очень длинные и подробные – немцы ничего не пускали на самотек. Гражданским запрещается пользоваться лодками и автомобилями. На континент ездить тоже запрещено, кроме случаев крайней необходимости и только с пропуском, выданным немецкой комендатурой, – ведь Олерон находится в прибрежной зоне, которая должна быть укреплена в свете неизбежного столкновения с Англией.

Приказы, затрагивавшие нашу повседневную жизнь, часто звучали угрожающе. Установили строжайший комендантский час. Слушать британское радио было категорически запрещено – под угрозой отправки в гестапо. Тем не менее в Сен-Дени немцы хотя бы не отдавали унизительных приказов, как, например, в Сен-Пьере, где, по слухам, крестьянам запретили носить кроликов за уши и кур за лапы, поскольку оккупанты посчитали это варварством!

К большому удовольствию островитян, у немцев было полно французских денег. В первую же неделю на острове они скупили все товары в сувенирном магазине рядом с нами. Маленькие парусники и почтовые открытки исчезли из продажи. Магазины в Сен-Дени были пусты, а с десяти часов утра в булочной уже не было хлеба. Несмотря на это, никто на Олероне не волновался – овощей и фруктов по-прежнему было вдоволь.

Также немцы начали скупать у местных жителей вино и коньяк в невероятных количествах. Эти сделки, полностью удовлетворявшие обе стороны, производились в основном на языке жестов и смеси ломаного немецкого и французского, больше похожей на детский лепет. Крестьяне, которые продавали немцам вино, утверждали, что делают это, чтобы “снизить их воинственность”. По воскресеньям вечером можно было видеть солдат, которые, пошатываясь, брели по Портовой улице. Малыши, сидевшие на стене, завороженно смотрели на них. Иногда компанию солдатам составляли девушки, которых в деревне презрительно называли les horizontales[39].

Однажды днем бабушка повела Клару в Шере, чтобы представить ее мадам Лютен и мадам Дюваль. В последнюю минуту, когда выяснилось, что Поль с ними не пойдет, она согласилась взять с собой меня. Пойти куда-то вместе с Кларой было уже здорово, а кроме того, я, конечно, отчаянно надеялась, что Жюльен будет дома. В тот день воздух был кристально прозрачным, как бывает, когда лето подходит к концу. Я вспомнила наше с бабушкой прошлогоднее путешествие по этой же дороге. Как и тогда, наш путь лежал среди все тех же виноградников, но сейчас ягоды были еще зеленые и твердые, как изумруды.

Бабушка и Клара обсуждали план Чернушек устроиться работать на сборе винограда. Они искали тех, кто сможет платить за работу пшеницей и картошкой. Предсказание жандарма начало сбываться: “На Олероне вам камни есть придется!” С каждым днем купить продукты на острове становилось все труднее. К счастью, отцу удалось наняться на сбор винограда к семье Мишо в деревню Ютт, на хутор у Дикого берега. Мишо согласились платить ему половину деньгами, а половину – картошкой и, кроме того, давать по две бутылки вина за день работы.

На Олероне была давняя традиция – виноград собирали все, независимо от чинов, профессии или социального положения. Олеронцы, у которых не было виноградников, работали у родных. Мало кто просил за работу деньги – им предпочитали вино, коньяк и сало. А самое главное – сбор винограда был кульминацией целого года тяжелой работы. По этому поводу забивали свиней и устраивали долгие дружеские пирушки. Здесь, на Олероне, это был главный праздник года.

Клара сказала бабушке, что, несмотря на проблемы с деньгами, к ее огромному сожалению, работать на винограднике она не может, поскольку не переносит солнца. Бабушка ответила, что и она, и Поль – члены семьи и до тех пор, пока у нас будет, чем поделиться, они получат свою долю. Клара возразила, что всегда зарабатывала на жизнь сама. Она планировала найти на острове работу секретаря, но если не получится, то уедет в свободную зону в Тулузу к своим друзьям, семье Модильяни. Бабушка со свойственной ей настойчивостью убеждала Клару, что здесь, в Сен-Дени, в этом затерянном краю, ей и маленькому Полю будет гораздо лучше, чем в Тулузе, – в больших городах голод начнется раньше.

Затем Клара вдруг начала рассказывать, как познакомилась накануне на пляже с офицером-австрийцем. В Вене он был видным адвокатом, и благодаря хорошему образованию его произвели в офицеры немецкой армии. Когда в первый раз он подошел к ней на пляже, где она загорала у пирса, она сначала уклонилась от разговора с ним. Однако потом она поняла, что у него австрийский акцент и он выглядит вполне цивилизованным. Манеры у него были благородные, и в конце концов они разговорились.

Офицер сказал Кларе, что капитуляция Англии – всего лишь вопрос нескольких недель. В Европе воцарится новый политический порядок, возобладают лучшие черты нацизма – социальная дисциплина и любовь к семье. Под благотворным влиянием нового порядка даже их русские союзники приобщатся к культуре. Клара была под впечатлением от этого разговора и теперь хотела знать, что об этом думает бабушка, убежденная социалистка.

Я очень удивилась, услышав, что Клара разговаривала с человеком в немецкой форме. Я-то думала, что в нашей семье никто так не делает! Я видела, как Чернушки убегали вместе с детьми, когда немцы начинали гладить малышей по голове или пытались дать им шоколадку, чтобы завязать разговор. Видно было, что бабушка тоже поражена, но Клара напомнила, что она из Триеста, то есть частично тоже австрийка. Как же она может повернуться спиной к соотечественнику?

Бабушка очень внимательно отнеслась к рассказу Клары о том, как австрийцу видится будущее. Она напряженно слушала и не могла поверить своим ушам. Стараясь скрыть свои сомнения, чтобы не обидеть Клару, она спросила, рассказывал ли ей офицер о политической ситуации в Австрии. Правда ли, что там арестовывают евреев только за то, что они евреи? Но офицер ничего не сказал о том, что происходит в стране, он говорил только о будущем.

Когда мы пришли в Шере, погода испортилась. С юга набежали черные тучи – как только мы переступили порог дома Лютенов, хлынул дождь. Жюльена и Мориса дома не было – они недавно ушли на пляж. В тот день в доме Лютенов было невесело: мадам Дюваль заболела, а кроме того, Лютены были очень расстроены поражением Франции, хотя и старались этого не показывать. Мадам Лютен даже воздержалась от своих обычных саркастических замечаний в адрес олеронцев. Ее муж считал произошедшее поучительным. Война была проиграна из-за того, что французам не хватает дисциплинированности и они слишком озабочены тем, чтобы получать от жизни удовольствие. Быть может, немцы научат их, что такое порядок.

Я была рада скрыться в библиотеке. Мы принесли книги, которые Жюльен давал нам почитать, и я стала искать новые. В библиотеке было свежо и прохладно. Там я чувствовала себя ближе к Жюльену. Книги я выбирала тщательно, водя пальцем по полкам с поэтическими сборниками. Это были книги в белой мягкой обложке, сквозь целлофановые обертки были видны соблазнительные названия. Жюльен давал их мне одну за другой, и потихоньку я познакомилась с Бодлером, Верленом и загадочным Малларме. Но без Жюльена мне не хотелось их брать. Я перешла к шкафам мадам Дюваль, где нашла красивое старинное издание пьес Мольера. Вскоре меня позвала бабушка, было пора уходить. До последней минуты я надеялась, что Жюльен и его кузен вернутся с пляжа – дождь загонит их домой. Я прислушивалась, не зазвучат ли их голоса, но юноши так и не пришли.

Перед уходом мы с бабушкой поднялись немного поговорить с мадам Дюваль. Ставни в ее комнате были закрыты. Мадам Дюваль казалась такой маленькой на огромной кровати красного дерева. Говоря с бабушкой о войне, она расплакалась: “Когда немцы вошли в Париж, я впервые в жизни порадовалась, что месье Дюваль уже умер”. Когда мы уходили, на сердце у меня было тяжело. Было видно, что мадам Дюваль очень больна. Клара была не в восторге от этого визита, Лютены ей не понравились. Единственное, что она сказала: “Они очень милы, но от них пахнет нафталином”.

На обратном пути мы стали свидетелями одного из фантастических олеронских закатов. На фиолетовом небе над Шассеронским маяком сгустились облака самых причудливых форм. А потом произошло нечто странное. На ходу я взяла Клару за руку – точно так же, как сделала по пути туда, – но она грубо оттолкнула меня, словно была на что-то обижена. Я никак не могла вспомнить, чем ее оскорбила. Немного погодя я взяла за руку бабушку и сразу почувствовала себя лучше, но никак не могла выкинуть поступок Клары из головы. Я так и не поняла, в чем было дело.

Церковь и государство в Сен-Дени

Сен-Дени состоял из нескольких кварталов, у каждого из которых был свой стиль и административная роль. На главной площади соседствовали мэрия и школа. В этой части города жили самые видные представители местной буржуазии, окна в солидных двухэтажных домах были всегда полузакрыты ставнями, защищавшими от пыли и непрошеных гостей. Монументальные деревянные двери были украшены бронзовыми молоточками в виде изящной женской руки с кольцом и браслетом. Иногда можно было увидеть прикрепленные к стене странные чугунные фигурки, которые удерживали открытые ставни, не давая им биться о стену. Некоторые имели вид женской головки с прической в стиле Ренессанса, другие – мужской головы с острой бородкой. Одна, увенчанная беретом, напоминала Гарибальди. Нам рассказывали, кто такой Гарибальди, но это вызвало только больше вопросов: почему для крепления ставен должна служить голова знаменитого итальянского революционера в берете?

Сельская часть Сен-Дени была очень древней – первое поселение на этом месте было основано еще в Средние века. Сейчас этот район, в равной мере притягательный и отталкивающий, можно было исследовать часами. Главная улица, рю де ла Мюз, пахла коровьими лепешками. Здесь сгрудились невысокие беленные известкой крестьянские дома, на улицу выходили только глухие стены. Куры, это предприимчивое и дерзкое олеронское племя, бегали по дворам и по улице без всякого присмотра. На каждой ферме в конурах на привязи дремали две-три собаки самых разных пород и обличий, а в пристройке у туалета держали свинью, которую откармливали объедками со стола. Все постройки в городе, независимо от размера и назначения, были покрыты выгоревшей на солнце черепицей. Даже островерхая крыша лишенной крыльев мельницы на окраине деревни была замысловато выложена этими бледно-розовыми плитками.

[37] Шталаг (от нем. Stammlager) – во время Второй мировой войны немецкие лагеря для военнопленных из рядового состава.

[38] В действительности Биарриц и Страна басков были оккупированы. (Примеч. фр. ред.)

[39] Досл. “горизонталь” (фр.) – нечто вроде оскорбительного прозвища, означавшее “подстилка”.