Остров на всю жизнь. Воспоминания детства. Олерон во время нацистской оккупации: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Эта война не ограничивается лишь несчастной территорией нашей страны. Исход этой войны не решается битвой за Францию. Это мировая война. Все ошибки, промедления, страдания не означают, что в мире нет всех необходимых средств для того, чтобы раздавить наших врагов. Пораженные сегодня механической силой, мы сможем в будущем победить при помощи превосходящей механической силы. Судьба мира зависит от этого.

Что бы ни случилось, пламя французского сопротивления не должно потухнуть и не потухнет…[30]

Накануне, 17 июня, новый глава французского правительства маршал Петен[31], герой Вердена, объявил, что Франция проиграла войну. Пришло время заключить перемирие. В конце своей речи слегка осипшим голосом он произнес то, что многие французы втайне надеялись услышать еще в те ясные сентябрьские дни прошлого года: надо сдаться Гитлеру. Тон его речи задал настроение на годы вперед.

…Будучи уверен в том, что наша достойная восхищения армия проявила героизм, достойный ее давних военных традиций, сражаясь с противником, превосходящим ее в численности и вооружении; в том, что, оказав сопротивление, она выполнила долг перед союзниками; будучи уверен в поддержке моих старых боевых товарищей, которыми я имел честь командовать, я жертвую собой для Франции, чтобы смягчить постигшее ее несчастье. С тяжелым сердцем я говорю вам сегодня, что необходимо прекратить боевые действия.

Утешительный тон этого обращения вводил в заблуждение. Перемирие между Германией и Францией было подписано только 22 июня 1940 года. Многие французские солдаты восприняли буквально выражение “необходимо прекратить боевые действия” и сложили оружие 17 июня, что в течение следующей недели позволило немцам взять огромное количество пленных.

Французское общество вдруг оказалось расколото. Большинство прислушивалось к голосу разума – в лице достопочтенного генерала Петена. Другие же, подобно де Голлю, считали, что Франция проиграла битву, но не проиграла войну. Среди них была и наша семья. Под руководством Черчилля Англия сможет продолжать борьбу. Рано или поздно и Америка встанет рядом с ней. Война только начинается.

Через два дня после речи де Голля, возвращаясь днем с пляжа, я издали заметила прислоненный к садовой стене велосипед отца. Я узнала его сразу: бледно-зеленый, с гоночным рулем. Рядом с ним стояли еще три дамских велосипеда – черные и тяжелые, к тому же нагруженные огромными чемоданами, привязанными к багажникам.

Наверное, я никогда в своей жизни не была так счастлива, как в ту минуту, когда под полуденным зноем бежала по Портовой улице к отцовскому велосипеду. Я бросилась в сад, затем в дом. Мой отец пил чай в столовой в окружении Чернушек. Вместе с ним за столом сидели трое незнакомцев, мужчина и две женщины. Радостные Чернушки бегали из кухни в столовую, хлопоча над бутербродами. Все говорили разом, а малыши, победно крича, носились вокруг. Я поняла, что незнакомцы – это Федотовы, родители и дочь. Они только что приехали из Парижа вместе с моим отцом.

Федотовы были знакомы с нашей семьей раньше. Георгий Петрович[32] был видным теологом, я тогда не знала, что это такое и представляла себе кого-то вроде священника. От него веяло чем-то церковным. Он был худой, маленький, с козлиной бородкой. Когда мне предложили поздороваться за руку с гостями, оказалось, что руки у него невероятно нежные.

Дамы семьи Федотовых, мать и дочь, были настолько же высокими и крупными, насколько их муж и отец был тонок и изящен. Старшая Федотова, импозантная дама, носила пенсне на черном шнурке. Движения ее были резкими, а голос громким – само воплощение земных страстей. Ее дочь, Нина, статная блондинка лет двадцати четырех – двадцати пяти, напротив, олицетворяла собой спокойствие.

Мой отец смог уехать из Парижа благодаря Федотовым. Эта семья имела большое влияние в кругах Русской православной церкви, поэтому они смогли получить у министра внутренних дел разрешение на выезд, чтобы добраться до Бордо, а там сесть на пароход в Соединенные Штаты. Обнаружив, что фабрика, на которой он работал, закрылась накануне вступления немцев в Париж, отец уехал вместе с Федотовыми, которым удалось вписать его в пропуск, хотя в это время иностранцам покидать свое место работы без разрешения было запрещено законом. Совсем немного опережая немцев, они передвигались на велосипедах по забитым беженцами дорогам. Буквально рядом с ними кто-то погиб под обстрелом с вражеского самолета. Ночевать приходилось в стогах сена[33].

Чуть-чуть не добравшись до Ле-Шапю, откуда ходили паромы на Олерон, они наткнулись на полицейские кордоны. Французские власти направляли беженцев в центральную часть Франции, где было больше продуктовых запасов, чем в прибрежных районах. “На Олероне вам камни есть придется!” – сказал жандарм моему отцу. Ускользнуть от внимания жандармов путешественникам удалось только вечером, обойдя полицейский кордон по маленьким улочкам. Рассказ об их одиссее был длинным, мы долго сидели в прохладной столовой. Потом они по очереди ходили мыться в кухню, где стояло большое цинковое корыто, служившее нам ванной. Впервые после отъезда из Парижа им удалось привести себя в порядок. Когда на улице стало немного прохладнее, бабушка пошла искать жилье для Федотовых. Она нашла комнату, но поселиться там можно было только завтра, так что первую ночь в Сен-Дени Федотовы провели на импровизированном ложе прямо на полу в столовой.

Мадемуазель Шарль забежала в дом Ардебер, чтобы поприветствовать наших гостей. Федотовы получили ее благословение – одетые во все темное, они сохранили вполне достойный вид, несмотря на тяжелую неделю, проведенную в дороге. Мадемуазель Шарль была очень растрогана, когда мадам Федотова возбужденным голосом и с сильным акцентом решительно заявила: “Я готова мыть полы в мясной лавке, делать все, что угодно, только бы заслужить право остаться в Сен-Дени”. “Дорогая, успокойтесь, – с дрожью в голосе объявила мадемуазель Шарль, – в этом нет необходимости, в нынешние времена мы рады всем странникам”.

В последующие дни я буквально не могла оторваться от отца, слушая рассказы о его приключениях. Куда бы мы ни направлялись – на соседние пляжи или ехали на велосипедах на Дикий берег – я просила его рассказать побольше об их путешествии. Его истории были ужасны – тогда я наконец начала понимать, что такое война.

Однажды, когда отец стоял в очереди за хлебом в маленькой деревне в долине Луары, какой-то слишком подозрительный французский офицер попросил у него документы. Узнав, что отец – иностранец, тот решил застрелить его на месте как шпиона. Отец кинулся в толпу и затерялся в ней. Ему довелось пережить и бомбардировку Этампа: над головами гудели самолеты, целые дома взлетали в воздух, а небо заливало тревожным красным светом. На дорогах он встречал сотни беспризорных детей, отставших от родителей и скитавшихся теперь в одиночестве.

В глубине души я была рада, что перемирие подписано. Отца не пошлют на войну. Если бы только знать, живы ли мои дяди! Будущее не предвещало ничего хорошего, однако ходившие в Сен-Дени слухи удивительным образом вселяли надежду. Говорили, что немцы, которых во время предыдущей войны часто обвиняли в жестокости по отношению к мирному населению, на этот раз с гражданскими ведут себя “правильно”. Францию разделили на две зоны. Свободная зона была на юге со столицей в курортном городе Виши. Мы были в другой зоне, оккупированной, – она включала в себя северные провинции, Париж и Атлантическое побережье. Блицкриг закончился.

Летние дни проходили один за другим, но немцев на Олероне видно не было. Зеленые сливы в нашем саду созрели и стали медовыми на вкус. Наступил июль, и в день французского национального праздника, 14 июля, на площади перед мэрией состоялось торжественное собрание. Над дверью мэрии вывесили французский флаг, жители принарядились, и господин мэр произнес речь. Дрожащим голосом этот седовласый крестьянин с выдубленным солнцем лицом заявил, что отныне защищать честь Франции жители Сен-Дени должны каждый сам по себе. Деревенский оркестр, состоявший из трубы, кларнета, тарелок и барабана, в последний раз громко сыграл “Марсельезу”. Многие старики плакали. В тот день, стоя в голубоватой тени столетних вязов в толпе жителей Сен-Дени-д’Олерон, я почувствовала себя одной из них.

Почти каждый день к нам кто-то прибывал – родственники, друзья, друзья друзей, – и наша семья, как всегда, тепло всех принимала. Моя бабушка выросла в мире, где гостеприимство не имело границ. Ее никогда не раздражали гости, даже если их было очень много и даже если раньше они никогда в нашем доме не появлялись. В Париже она приглашала всех подряд, и потому-то все эти люди теперь стали приезжать в Сен-Дени. Молодые Чернушки оставались невозмутимыми – перед лицом наступающей катастрофы надо было проявлять солидарность.

Как и Федотовы, все наши гости тоже были эмигрантами, бегущими от немцев. Они надеялись добраться до юга страны, до Марселя или Бордо, и сесть на пароход в Америку. У кого-то уже была виза, другие ее ждали. Но в тот момент большой разницы между ними не было. Приехав на Олерон, двигаться дальше они не могли. В этой части Франции никакой транспорт не ходил уже несколько недель.

Поскольку днем на улице было очень жарко, наши гости в основном проводили время в столовой, обсуждая философию и политику, и все время пили чай. Иногда к ним присоединялся отец. Ему особенно нравился Георгий Петрович, хотя иногда их точки зрения расходились. Отец считал, что разрыв между Гитлером и Сталиным – только вопрос времени. Георгий Петрович был с ним не согласен. По его мнению, оба диктатора были воплощениями Антихриста и дьявольский союз они заключили надолго. Он цитировал стихотворение Блока, где скифы – русские – бросили вызов Европе. Строки эти звучали как мрачное пророчество.

Каждый раз, когда в этих дискуссиях участвовала мадам Федотова, она цитировала Апокалипсис, внося еще большую сумятицу. Запутанные философские дискуссии вечно заканчивались жаркими спорами.

Иногда днем нас навещали Жюльен с Морисом, единственным из семейства Десмон, кому удалось этим летом добраться до Олерона. Как-то Жюльен зашел к нам, еще не зная о приезде моего отца в Сен-Дени, и был им совершенно очарован. Вначале казалось, что он робеет, но лед между ними растаял в огне пылкой дискуссии о сравнительных достоинствах русской и французской классики – Пушкин против Расина[34].

Жюльен с Морисом делали вид, что поражение Франции их совсем не волнует. Они постоянно подшучивали над наиболее колоритными посетителями дома Ардебер. После мрачных пророчеств Федотова я наслаждалась их шутками, и меня совсем не обижало, что Жюльен называл нашу семью la tribu (дикое племя). Должно быть, на фоне этого сельского пейзажа мы выглядели несколько нелепо – молодые дамы, одетые по парижской моде, мадам Федотова в просторных черных одеждах и с пенсне на носу, и мой отец – глава семьи с красным платком на шее, похожий на грузинского князя.

Семья Калита вошла в нашу жизнь благодаря Жюльену. Как-то в жаркий день мы – Клара, Жюльен, Морис и “молодежь” – так она называла нас, старших детей, – пошли на море. Мы расположились на Большом пляже – самом открытом из пляжей Сен-Дени. Через некоторое время из сосновой рощи вышли несколько человек. Они неловко пробирались к морю по тяжелому рыхлому песку. Потом устроились неподалеку от нас, открыв зонтики и разложив полотенца. Мы с Андреем были заинтригованы – разговаривали они громко, и ветер доносил до нас обрывки разговора на смеси русского и французского.

Заметив Жюльена, один из отдыхавших – седой француз в старомодном полосатом купальном костюме подошел с ним поздороваться. Жюльен, в свою очередь, представил его Кларе – это был месье Мартен, друг его отца. Нас пригласили присоединиться к Мартену и его друзьям под зонтиками. Клара вместе с месье Мартеном пошли вперед, за ними – Жюльен, Морис и мы трое.

Мартены, проводившие зиму в Париже, были владельцами старой фермы на пути в Шере. Они только что приехали на остров, пережив немало жутких приключений по дороге. Жизнерадостный месье Мартен все время улыбался. Грузная мадам Мартен куталась в гигантский махровый халат. К детям она была очень добра, рассказывала про свою дочку, которая была на два года старше меня. Вместе с Мартенами на пляж пришли их квартиранты, четверо русских эмигрантов, которые сняли на лето их дом недалеко от Шере. Помимо двух сестер, Надечки и Лизочки, – дам средних лет в разноцветных пляжных пижамах (Жюльен с Морисом, понизив голос, отпустили несколько издевательских комментариев по поводу их облегающих костюмов) – была еще пара русских эмигрантов по фамилии Калита. Клара их сразу же заворожила, мы все это заметили. Жюльен потом утверждал, что они оба влюбились в нее с первого взгляда.

Супругам Калита было за сорок. Они были хорошо одеты и выглядели преуспевающими. Андрей Калита был коренаст, очень громко смеялся и вел себя чересчур весело. Бегая в воду и обратно, он по дороге непременно демонстрировал свои атлетические умения. Его жена выглядела старше него и имела весьма почтенный вид. Мы с Андреем сразу решили, что ей наверняка нравится цепляться к детям. Она объяснила Кларе, что хотя она русская, но по происхождению – немка из прибалтийской дворянской семьи. На коленях Вера Калита держала стриженую белую собачку-терьера по кличке Бебка. Каждый раз, когда кому-то случалось зайти в воду, Бебка оглушительно лаяла. Как и мадам Калита, она не купалась.

За первой встречей последовало еще много дней, проведенных с семьей Калита на пляже вместе с Кларой и Полем. Мы с Андреем тоже к ним присоединялись. Андрей ходил всюду со своим новым другом, а я следовала за ними, хотя мальчики и не всегда были мне рады. Я была совершенно влюблена в Клару, и мне очень хотелось быть рядом с ней. Во время этих посиделок на пляже Андрей Калита в шутку ухаживал за ней.

Что же до мадам Калита, то ей нравилась не только Клара, но и Поль. Она разговаривала с ним как со взрослым, и все время хвалила его прекрасные манеры. В результате мы с Андреем вновь очень сблизились: стать объектом внимания мадам Калита нам совсем не хотелось. К нашей глубочайшей радости, она нас не замечала, только один раз посетовала вполголоса, насколько мы выглядим недокормленными. Отведя Клару в сторонку, она спросила, достаточно ли хорошо наши мамы с нами обращаются. Однажды она попросила кого-то из нас прогуляться с собакой по берегу, но этим ее интерес к нам и ограничивался.

Однажды Клара пригласила чету Калита к нам на чай. Их не впечатлили ни наши семейные обычаи, ни другие наши русские гости, хотя для бабушки мадам Калита сделала исключение, отнесясь к ней с большим почтением. Клара стала часто бывать у них в гостях.

[30] Воззвание Шарля де Голля от 18 июня 1940 года, переданное из Лондона по радио BBC. Перевод на русский язык – с сайта французского посольства в Москве.

[31] Филипп Петен (1856–1951) – французский военный и государственный деятель. Во время Первой мировой войны прославился как герой битвы при Вердене, с 1918-го – маршал Франции. В период Второй мировой после поражения Франции в 1940 году получил диктаторские полномочия и до 1944-го возглавлял коллаборационистское правительство Виши. После окончания Второй мировой войны был осужден за государственную измену и военные преступления и приговорен к смертной казни, однако в силу пожилого возраста приговор заменили пожизненным заключением.

[32] Георгий Петрович Федотов (1886–1951) – русский историк, литературовед, религиозный мыслитель и публицист. В 1925 году эмигрировал во Францию, занимал должность профессора Свято-Сергиевского православного богословского института в Париже, был близок к Н. А. Бердяеву и матери Марии (Е. Ю. Скобцовой). В 1940-м после оккупации Франции уехал в США, где преподавал и занимался публицистикой.

[33] Это путешествие описано Вадимом Андреевым в полуавтобиографическом романе “Дикое поле” (М.: “Советский писатель”, 1967).

[34] Жан-Батист Расин (1639–1699) – французский драматург, наряду с Корнелем и Мольером один из трех выдающихся драматургов Франции XVII века.