Остров на всю жизнь. Воспоминания детства. Олерон во время нацистской оккупации: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я и сейчас вижу, как Клара входит в дом Ардебер тем июньским днем: “Все кончится через месяц! Мне так сказал полковник Шульц! Они берут пленных десятками тысяч!” Клара была сама не своя от радости и не скрывала этого, поскольку в тот момент отец был все еще в поле.

Через три или четыре дня отец был арестован французской полицией “для проверки личности”. Всех мужчин русского происхождения отвезли на континент, в Руайян, чтобы выяснить, нет ли у них возможных связей с СССР. Однако Андрея Калиту не арестовали. За отцом пришли двое французских жандармов, домой он вернулся только через четыре дня. Его арест был для меня шоком – я ничего не помню об этом кроме той минуты, когда его уводили прочь по залитой солнцем Портовой улице.

Я очень хорошо помню, как проводила долгие часы, сидя на Стене размышлений и ожидая его возвращения. С другой стороны стены солдаты чистили лошадей, но меня скрывали от них высокие лавровые кусты. Немецкие конюхи были пожилые и необщительные, их занимали только лошади.

Последующие грандиозные победы немцев заставляли думать, что Гитлер действительно сможет выиграть войну. Киев, мать городов русских, пал. Наша семья начала терять надежду. Клара ликовала, рассказывая нам последние подробности немецких побед. Ее ненависть к России, казалось, росла с каждым днем. Рассказы о том, как беспощадны были там немцы, не производили на нее никакого впечатления. О творившихся жестокостях вскоре стало известно, поскольку немцы явно не собирались это скрывать. Славяне – низшая раса, их надо уничтожить или превратить в рабов.

Солдаты, участвовавшие в первых сражениях на русском фронте, начали прибывать на остров на отдых. Клара передавала нам рассказы офицеров, полные живописных подробностей о русских крестьянах – неграмотных, грязных, покрытых вшами – и об их убогих деревянных лачугах. Но в присутствии моего отца она не рисковала об этом говорить, боясь, что он вышвырнет ее вон из нашего дома. Мы всё еще были ей нужны, чтобы в Сен-Дени ее уважали.

Поздней осенью Клара и Поль наконец перестали с нами ужинать. Продуктов, которые Клара получала от немцев, вполне хватало, чтобы больше не приходить к нам по вечерам. Однако днем они оба продолжали обедать у нас. Кларе, этой “храброй работающей матери”, как называл ее Поль, было очень удобно, что днем можно поесть горячего. Хорошо помню эти обеды – уныние и опустошенность после рассказов Клары о катастрофических поражениях русских.

Днем после обеда мадам Калита, возвращаясь после сбора морских улиток для своих уток, пришла выпить с бабушкой чашку чаю. Дома были только мы с бабушкой (Андрей, даже если и был дома, то прятался от мадам Калита в самом дальнем углу, считая ее свой личной мучительницей). Прихлебывая липовый настой, мадам Калита спросила бабушку, достаточно ли у нас запасов, чтобы пережить следующую зиму, так как овощей с огорода отца может не хватить. Они с Кларой о нас беспокоятся. Конечно, они уважают принципы нашей семьи, но ведь взрослые в ответе за детей. Нет ничего позорного в том, чтобы работать на немцев несколько часов в день. Нуну, давняя и преданная служанка мадам Марке, работает каждый день в офицерской столовой. Кроме хорошей зарплаты, она приносит домой миску супа, а иногда и немного мяса.

У меня внутри все вскипело, когда я услышала эти слова. Но бабушка не нашлась, что ответить, кроме своего обычного рассеянного “да, да”, и стала расспрашивать мадам Калита, как именно они поджаривают зерна ячменя, призванного заменить кофе, ведь, по словам Клары, в этом они достигли совершенства. Вера Калита только посмотрела в мою сторону. Было совершенно ясно – если бы не мое присутствие, она могла бы говорить с бабушкой откровеннее.

Не совсем понимая, что мое присутствие мешает Вере, бабушка вышла на кухню, чтобы приготовить свежего липового чаю, оставив меня с гостьей один на один. Мы неласково посмотрели друг на друга. Я вдруг испытала сильнейшее желание спросить ее: “Дорогая Вера, как поживают ваши сыновья? Они всё еще на русском фронте? Довольны ли они?” Но ради бабушки я промолчала. Бабушка просила меня никогда не спрашивать Веру о ее сыновьях.

Масштабное наступление Гитлера в середине ноября – 800 000 человек, 4500 танков – было чудесным образом остановлено у самой Москвы. Русское гражданское население, которое построило огромные земляные оборонительные сооружения, спасло столицу. Рано наступившие холода этому только помогли. Как когда-то наполеоновские солдаты, немцы начали тысячами умирать от холода, ведь их отправили в Россию без теплой одежды[48].

Немцев охватило уныние – даже тех, кто был далеко, на Олероне. В школе по приказу правительства Петена нам велели собирать теплую одежду. Одна из моих одноклассниц стала вязать митенки для “героических борцов с коммунизмом”. Месье Гийонне, директор школы, подобную практику не одобрял. Он твердо сказал: “Мы здесь, чтобы учиться”. Месье Гийонне начальства не боялся.

7 декабря, после уничтожения американского флота в Перл-Харбор, Германия объявила войну Соединенным Штатам. Для нас, в Европе, вступление Америки в войну было первым обнадеживающим событием после нескольких лет катастроф. Лучшего подарка на Рождество нельзя было придумать.

После того, как Клара перестала мучить нас своими послеобеденными рекомендациями по поводу хозяйства, Чернушки все-таки решили начать выращивать кроликов в глубине сада. Поначалу это не представляло особенных трудностей, но малыши постепенно привязались к зверькам. Сердце разрывалось, когда тот или иной кролик вырастал до нужного размера и его уже можно было съесть. Бедняга, как по волшебству, исчезал под покровом ночи. Его относили к нашей соседке мадам Брод, которая за небольшую плату забивала его и разделывала для готовки. Каждый раз, когда я встречала мадам Брод на улице, она спрашивала, кто же попадет в ад за смерть кроликов – мы или она. Я отвечала, что ей бояться нечего и проклятие настигнет только нас. Несмотря на вечное подтрунивание и густые белые усы над верхней губой, мадам Брод была одной из самых симпатичных и дружелюбных старушек в Сен-Дени.

В начале 1942 года, в то время, когда немецкое наступление на Москву было остановлено, Андрей Калита попросил моего отца помочь ему вскопать поле и предложил заплатить наличными, на что отец согласился. Деньги были очень нужны – того, что присылал дядя Даниил, хватало только на самое необходимое.

Андрей Калита предполагал, что работа займет пять – шесть дней. Он сам был полон сил и работал вместе с отцом. Вскапывая землю вместе с ним, отец вдруг понял, что под грубой внешней оболочкой Андрея Калиты скрывается русский патриот, которого не оставляют равнодушным страдания его родины. Со слезами на глазах Андрей рассказывал отцу о зверствах, которые творили немцы, о повешенных, о мародерстве, о чем так откровенно говорили военные, прибывшие сюда с восточного фронта, чтобы отдохнуть на Олероне, – с некоторыми из немецких офицеров и унтер-офицеров Андрей иногда выпивал.

Пока немцы и русские еще были союзниками, Калита извлекал хорошую выгоду из тех возможностей, что были на острове. Еда и выпивка для него были важнее всего. Как он говорил по-французски: “Je dois bouffer, moi!”[49] Теперь он хотел бы прекратить всякую торговлю с немцами, но это могло вызвать у них подозрения. Поэтому он попросил моего отца помочь ему связаться с французским Сопротивлением. Ходили слухи о подпольной активности на острове; немцы были очень озабочены актами саботажа, начавшимися по всей Франции.

Вначале отец колебался, особенно услышав слово “сопротивление”. Но постепенно он убедился в искренности Андрея. Их работа подошла к концу, поле было готово к посеву, и отец открыл Андрею шокирующую правду: несмотря на все усилия, ему не удалось обнаружить никаких следов антинемецкой активности в наших краях.

Появление нового, прорусски настроенного Андрея Калиты изменило нашу жизнь. Калита привезли из Парижа большой радиоприемник, позволявший ловить передачи из Лондона и даже из Москвы, несмотря на то что немцы глушили эти радиостанции. Приемник прятали за книгами в одной из задних комнат их дома, в глубине огороженного забором сада мадам Марке. Мы регулярно приходили туда слушать вечерние новости. Мадам Калита жадно слушала, охваченная страхом за судьбу своих сыновей – двое из них по-прежнему сражались в рядах вермахта на русском фронте. Клара с нами никогда не ходила и, несмотря на ее связи с семьей Калита, ничего не знала о враждебном отношении Андрея к немцам.

Маленькому Андрею и мне часто разрешали пойти туда вместе со взрослыми. Мы держали язык за зубами и никогда ничего не говорили прилюдно ни за, ни против немцев. С малышами было сложнее. Им было невозможно объяснить, что улыбающиеся солдаты, которые пытались угостить их конфетами или просили попозировать для фото на пляже, “плохие”. А кроме того, как объяснить, почему Чернушки их так тщательно избегают? Долгое время малыши играли в войну, изображая немцев, захвативших остров. Они пели “Халли, халло” и утробно рычали: “Verboten! Achtung!”[50] – подражая тому, что слышали во время ежедневных учений солдат на площади перед мэрией. Чувствуя неловкость перед соседями, бабушка старалась умерить их военный пыл, но тщетно.

Мой брат Саша первым из малышей понял, что общения с немцами надо избегать, не проявляя при этом враждебности. Киска был годом младше. Алеша, ровесник моего брата, был очень общительным, а его славянские черты и арийские белокурые волосы немедленно вызывали симпатию у всех немцев, которые его видели. Саша был таким же миловидным, как и Алеша, но глаза у него были карие, а характер более сдержанный.

В 1942 году за плотно закрытыми дверями и ставнями мы собирались в кружок около радиоприемника семьи Калита, стараясь и поймать голос союзников, и вовремя услышать топот немецких сапог у садовой калитки. Иногда вечером немецкие солдаты появлялись у Андрея Калиты, чтобы заказать вина. Мы прятались в дальних комнатах, пока он вел с ними переговоры, стараясь отделаться от немцев как можно скорее.

Вместе с семьей Калита мы переживали трагические события 1942 года[51]. Отныне вся Франция подчиняется только немецким военным властям. С помощью некоторых французов полиция стала арестовывать и массово депортировать евреев. От способности маршала Петена тянуть и выгадывать время остались одни воспоминания. Немцы на острове день ото дня становились всё более угрюмыми.

Я помню, как мы услышали по радио о казни двадцати семи заложников в Шатобриане[52] в ответ на убийство двух немецких офицеров. Семья нашего соседа полковника Мерля жила в Шатобриане, но полковник, влюбленный в свой остров, остался в Сен-Дени, главным образом для того, чтобы не дать немцам реквизировать фамильный дом. Несмотря на свой брюзгливый вид и бульдожье выражение лица, полковник стал нашим другом. Ему очень нравился мой отец, с которым они обменивались секретами огородничества. После казни в Шатобриане последняя настороженность между им и нами рассеялась в прах. Придя в наш дом однажды утром, чего раньше никогда не случалось, он дал волю своему гневу и громко и яростно ругал немцев, пока Чернушки пытались его утешить с помощью только что обжаренного ячменного кофе и тартинки с джемом без сахара.

Полковник Мерль был крайне возмущен казнью невинных гражданских лиц, даже если они и были коммунистами. Топая ногами, он расхаживал по нашей кухне и клялся, что пришло время действовать. Он объявил, что попытается найти среди офицеров в отставке, живущих на острове, сторонников де Голля, и обещал поделиться с отцом результатами своих поисков.

В начале 1942 года стало понятно, что основные силы немцев пережили русскую зиму благодаря так называемой “ежиной тактике”. Окруженные части зарывались в снег и оборонялись на месте. Теперь основной задачей немцев на лето было любой ценой захватить Сталинград.

По замыслу Гитлера, этот большой промышленный город на Волге должен был стать центром мощного наступления, успех которого принес бы ему славу стратега, сравнимую со славой Александра Македонского. Падение Сталинграда удушило бы Россию. Немецкие армии должны были сойтись в городе Сталина, чтобы потом броситься на завоевание мира. Одни должны были присоединиться к войскам Роммеля в Ливии и отправиться на завоевание Сирии и Турции, а другие – встретиться с японцами в Индии, предварительно захватив Иран.

Русские знали, что Сталинградская битва будет решающей. Мы слышали по радио отчаянную речь Сталина: “Судьба русского народа зависит от исхода этой битвы. Ни шагу назад! Мы должны биться так, как до нас сражались солдаты Александра Невского и Кутузова!”[53] Противостояние длилось пять месяцев. Это была одна из самых ожесточенных битв в истории. В ноябре 6-я армия фон Паулюса была окружена в застывшем, фантасмагорическом городе-призраке, в котором камня на камне не осталось. В феврале 1943 года немцы капитулировали: русские захватили 91 000 пленных, среди которых были 24 генерала и сам фельдмаршал фон Паулюс. 240 000 немцев были убиты. Потери русских были столь же огромными, но битва была выиграна[54]. Здесь, на нашем далеком острове в Атлантическом океане мы чувствовали, что на берегах этих мифических русских рек, Матери Волги и Отца Дона, произошел поворот в ходе Второй мировой войны.

Во время Сталинградской битвы мы каждый вечер ходили к Вере и Андрею Калита слушать московское радио. Сгрудившись вокруг лакированного корпуса громоздкого радиоприемника, мы оставались в задней комнате дома значительно позже, чем начинался комендантский час. Обратно мы молча шли в темноте по маленькому переулку, куда выходили окна Клары. Сквозь плотно закрытые деревянные ставни пробивался крошечный лучик света.

По обеим сторонам узкого переулка возвышались высокие каменные заборы соседских садов. Переулок слегка изгибался и выходил на Портовую улицу прямо рядом с нашим домом. Мы были начеку, слушая, не идет ли патруль. Если казалось, что он направляется в нашу сторону, мы вжимались в стену, растворяясь в черной тени лавровых кустов, извергавших потоки густой листвы через оштукатуренные стены. В безлунные ночи эти стены вели нас домой, как невидимая нить Ариадны, до самой Портовой улицы, где мы должны были проскользнуть в сад дома Ардебер. Даже сейчас, когда я думаю об Олероне времен войны, я чувствую кончиками пальцев шероховатость оштукатуренной стены.

[48] Речь идет о битве за Москву, известной в западной историографии как операция “Тайфун”. Автор не совсем точна в описании, на деле наступление на Москву началось в сентябре 1941 года, с советской стороны участвовало 1 250 000 человек, 990 танков и 667 самолетов, с немецкой стороны – почти два миллиона человек, 1700 танков и 1390 самолетов. К обороне Москвы, кроме регулярных частей Красной армии, было привлечено 12 дивизий народного ополчения. Гражданское население массово привлекали к строительству оборонительных сооружений, всего было построено более двухсот километров противотанковых рвов и окопов. 5 декабря 1941 года Красная армия перешла в контрнаступление по всему фронту под Москвой, проведя при этом ряд успешных фронтовых наступательных операций и отбросила немцев на 150–300 километров от столицы. Поражение немцев под Москвой стало одним из переломных моментов во Второй мировой войне.

[49] Я жрать должен! (фр.)

[50] Запрещено! Внимание! (нем.)

[51] Речь идет о полной оккупации Франции в ноябре 1942 года, когда Германия в результате военной операции заняла всю территорию страны, включая южную зону, находившуюся под формально независимым управлением правительства Виши.

[52] В лагере Шуазель-Шатобриан (Бретань) 22 октября 1942 года были расстреляны 27 человек из числа заключенных в ответ на убийство нацистского коменданта Нанта Карла Хотца и военного советника оккупационной администрации Бордо Ханса Реймерса. Нацистские власти объявили огромную награду за поимку членов движения Сопротивления, совершивших покушение. Кроме погибших в Шатобриане, было казнено еще шестнадцать человек в Нанте и пять – в Париже. Среди расстрелянных заложников были в основном члены нелегальной коммунистической партии Франции.

[53] Речь идет, видимо, о приказе № 227 от 28 июля 1942 года, зачитанном по радио. Однако слова о солдатах Александра Невского и Кутузова – из речи 7 ноября 1941 года.

[54] На деле в Сталинградской битве военные потери с обеих сторон были значительно больше, а жертвы среди мирного населения исчислялись десятками тысяч.