Остров на всю жизнь. Воспоминания детства. Олерон во время нацистской оккупации: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Каждое воскресенье после мессы мадемуазель Шарль и еще полдюжины самых усердных прихожанок в черных шляпках из блестящей соломки всегда останавливались на площади у мэрии и вели там нескончаемые разговоры вполголоса. Самодовольный величественный кюре, толстый и краснолицый, переходил от одной к другой, высказывая свое начальственное мнение. До прихода немцев в Сен-Дени все официальные церемонии проходили в мэрии. Теперь с ее фасада французский флаг сняли.

Школа стояла чуть позади. Дата, выбитая над дверью, гласила, что ее открыли в 1884 году, как и тысячи других школ в сельской местности. Во времена президентства антиклерикала Жюля Ферри Франция построила первые общественные школы, чтобы отобрать у католической церкви ее главенствующее положение во французской системе образования[40]. Школа была организована со свойственной французам рациональностью. Четыре просторных класса выходили во двор, засаженный тщательно подстриженными липами, каждая из которых была обложена по кругу белыми камнями. Двор был разделен на две части каменной стеной, которая была увенчана решеткой, затянутой мелкой проволочной сеткой – пример обстоятельного подхода жителей острова к разделению территорий и устройству заборов.

Одна часть двора была предназначена для мальчиков, другая – для девочек. Хотя в стене был проход, мальчики и девочки не смешивались. Они могли перекрикиваться через решетку, но никогда этого не делали. Играть вместе было не принято. Отношения между полами в Сен-Дени регулировались определенными правилами, поначалу приводившими нас в смущение. Из них мы сделали вывод, что любые контакты между мальчиками и девочками вне тесного семейного круга запрещаются. Из-за этого вдоль стены, разделявшей двор, витало напряжение.

Позади школы располагались две маленькие квартиры, выходившие на школьный двор. В одной жил толстый и жизнерадостный секретарь мэрии месье Дюпе, а в другой – директор школы месье Гийонне и его жена. Хилое и слабое тело месье Гийонне венчала большая львиная голова. Исковеркав фамилию, как это было принято у французских школьников, ученики между собой называли его Гийопетт. На носу у него было пенсне в позолоченной оправе, он всегда носил черный костюм и галстук. Однажды бабушка нанесла ему визит: она говорила потом, что он старый социалист и человек очень милый. Еще она сказала, что он похож на доброго льва. Мы отнеслись к этому скептически – в школе Гийопетт был очень строгим.

В школе и мэрии пахло смесью хлорки и фиолетовых чернил – тех, что делают из толченого мела в большой бутыли. Для меня это был запах “светскости” – светской и обязательной муниципальной школы. Светскость означала свободу от влияния церкви. Хотя маршал Петен и хотел светскость отменить, она утверждала себя этим запахом. Это была декларация независимости, и не только от религии, но и от нового французского правительства. Было совершенно ясно, что директивы правительства Виши нашего учителя месье Гийонне не напугают. В школе он никогда ни единым словом не похвалил маршала, хотя и вынужден был повесить у себя над столом цветной портрет героя Вердена в маршальской форме.

С другой стороны площади мэрии, которая из исторических соображений должна была бы называться Церковной площадью, стояла романская церковь Сен-Дени, названная в честь одного из первых христианских епископов. Церковь была свидетельством того, как давно здесь стоит наша деревня. Святой Дионисий был мучеником, и после того, как его обезглавили на Монмартре (горе мучеников), он, неся отрубленную голову в руках, дошел до того места, которое потом станет Сен-Дени, пригородом Парижа. Наша церковь, сложенная из бледно-золотого известняка, была построена во времена Алиеноры Аквитанской. Стройный и гармоничный фасад церкви был украшен незатейливой каменной резьбой. Я часто задумывалась, кто такой был этот святой Дионисий? Теперь мы зависели от его благорасположения, он стал нашим святым покровителем.

В церкви было темно и отдавало клерикализмом – этот запах очень отличался от запаха светскости. Сложная смесь: ароматы ладана, плесени и плотный приторный запах полуувядших белых лилий. Нам с Андреем стерильный запах школы не нравился – он символизировал порядок и ответственность. Но тошнотворно-сладкий запах церкви, куда Наташа нас время от времени водила по воскресеньям, раздражал еще больше. Однако каждый раз, когда мы ходили в церковь, меня охватывало какое-то смутное предчувствие. Я любила одеваться, в отличие от Андрея, которого даже злило мое желание быть нарядной. Мне нравилось смотреть на барышень Буррад в новых бледно-голубых воскресных платьях – Буррады были усердными прихожанами. Но больше всего на свете я мечтала, чтобы на меня снизошла милость Господня, и мне хотелось в Него верить. Может быть, Он поможет мне найти ответы на те вопросы, которые меня мучили? Пока мы сидели в холодной церкви на бесконечных воскресных службах, я всеми силами пыталась услышать голос свыше. Что если Бог заговорит со мной? Но под серыми сводами, залитыми бледно-зеленым светом, в одуряющем запахе поблекших цветов ничего не происходило. Служба, проходившая на латыни, окрашенной французским акцентом, усыпляла, писклявые песнопения набивали оскомину, как прокисшее вино. Минута, проведенная в церкви, длилась час.

В конце концов мы с Андреем решили, что в церковь больше ходить не будем. Ах, как бы мы хотели сказать “нет” и школе! Вкусив радость походов на дикие пляжи и прогулок в сельской местности, Поль, Андрей и я считали себя взрослыми. Пока во Франции устанавливался “новый порядок” маршала Петена, по всей стране начало занятий в школах неделю за неделей откладывали. Мы жили в надежде, что школу так и не откроют. Но однажды утром в конце того бесконечного лета нам всем троим пришлось встать очень рано и отправиться-таки в школу. Мы опять лишились свободы. Право на недолгий отдых мы получали только благодаря сбору винограда: время от времени нам разрешали пропустить полдня занятий и пойти срезать виноградные гроздья.

В деревенской школе во главу угла была поставлена дисциплина. Обучение заключалось в заучивании краткого изложения предметов по программе, строго определенной государством. Мне было легче, чем Андрею, – крестьянские мальчики были грубее и неотесаннее, чем девочки. По природе своей мне хотелось нравиться. Я решила, что в школе непременно буду блистать. Мне казалось, что раз я иностранка, чужачка, то это единственный способ утвердиться. Я решила не только хорошо учиться, но и стать одной из тех девочек, что вызывают интерес у мальчиков. Добиться этого можно было только с помощью хорошо скрываемого кокетства. Самое главное, чтобы Андрей ничего не заметил – он презирал “девочковость”, и я уважала его чувства. Я твердо шла к своей цели, а ничего не подозревающие взрослые нахваливали мои хорошие манеры и образцовое поведение: “Comme elle est sage!” (“Какая послушная девочка!”) Честолюбие придавало мне достаточно сил, чтобы не идти на поводу у одноклассников.

В отличие от мальчиков, девочки Сен-Дени меня пугали. Сильные и мускулистые, они одевались при этом, как маленькие женщины, – в сатиновые черные блузы, длинные шерстяные чулки с металлическими зажимами и деревянные гремящие сабо. Они были полны презрения к парижанкам, вторгшимся в их мир в начале войны. Поведение их было внешне более сдержанным, чем у мальчиков, но под этой видимостью скрывалась неприязнь столь же необузданная, как пронзительный тембр их голосов. Если они приходили в возбуждение, то не гнушались грубых слов и выкрикивали их так громко, что в ушах звенело. Они отпускали непристойные шуточки, но я их не понимала. Они шептались между собой и прикрывали рот рукой, когда смеялись. Одни учились очень хорошо, другие были почти неграмотны, однако же все умели доить коров, чистить рыбу или свернуть шею курице.

Попав в их компанию, я обратила внимание, что у меня единственной под белой блузкой и плиссированной юбкой нет ни нижней юбки, ни комбинации. Самодельная нижняя юбка из грубого льна была частью обычной одежды крестьянских девочек и считалась, как мне казалось, символом благопристойности. Я же никогда не носила ничего подобного. Под темно-синей юбкой были только белые хлопчатобумажные трикотажные трусы. В первые дни это произвело в классе настоящую сенсацию. У меня был выбор: либо убедить маму сшить мне нижнюю юбку, либо оставить все как есть. Я выбрала последнее, твердо заявив, что нижние юбки громоздкие и в них неудобно. Некоторое время после этого я ужасно мучилась, мне представлялось, что я – как тот маленький спартанец, спрятавший лисенка под рубашкой[41]. Но потом девочки в Сен-Дени начали просить у матерей позволения ходить в школу без нижних юбок. Время сделало свое дело, и в конце концов две-три мои одноклассницы стали моими близкими подругами, но для этого понадобилась целая вечность.

Посторонняя

Я не очень хорошо помню, как наши летние гости уехали с острова. Но зато помню, как еще до того, как погода испортилась, немцы выпустили приказ: все, кто не живет на Олероне постоянно, должны уехать – остров войдет в военную запретную зону, и въезд будет только по пропускам. Поскольку мы приехали еще в прошлом году, нас сочли жителями острова, но Клара должна была попросить в комендатуре разрешения остаться. Полковник Шмидт принял ее лично. Она объяснила ему, что мы – ее приемная семья, и во Франции у нее нет других родственников. Он тут же в своем роскошном кабинете позади виллы “Адриана” подписал ей разрешение остаться – в виде исключения, разумеется.

По возвращении Клара подтвердила, что то, о чем говорили в деревне, – правда. Полковник Шмидт “чрезвычайно учтив”, не может быть, чтобы он был нацистом. Между ними установилось взаимопонимание. Он расспросил ее о нашей семье, она выкрутилась блестяще. Она сказала, что мы – белые эмигранты, живущие во Франции с начала двадцатых годов, что бабушка была настоящей “гранд-дамой”, но потеряла все в революцию, и что наша семья – рьяные приверженцы монархии, годами питавшие надежду на возвращение Романовых в Россию. Полковник отнесся благосклонно.

Отец в шутку спросил, не пора ли уже нам повесить портрет покойного царя Николая в столовой дома Ардебер. Расхохотались все, кроме бабушки, которая, будучи старой революционеркой, возмущенно воскликнула: “Никогда!” Но тому, что Клара и Поль останутся с нами, она радовалась больше всех.

В конце лета 1940 года Федотовы отбыли в Соединенные Штаты, а супруги Калита, Мартены и их окружение, к большому сожалению Клары, уехали в Париж. В связи с этим бабушка временами говорила, что неплохо было бы и нам получить американскую визу. Мечта ее оказалась заразительной – я начала представлять себе, как мы прибываем на борту прославленной “Нормандии” в новую страну, в которой нет ни немцев, ни причин для страха.

Довольно скоро бабушка смирилась со своей судьбой. Она больше, чем кто-либо из обитателей дома Ардебер, старалась скрасить нашу повседневную жизнь. Она научилась с одной лишь щепоткой сахара варить вкусный джем из винограда под названием raisiné[42]. Вспомнив непростые дни, пережитые в России во время революции, она вместе с Чернушками занялась сбором и сушкой грибов – мы всю осень ходили за ними в лес.

Когда наступил сезон сбора винограда, старшие дети иногда присоединялись к работе. Для меня самой приятной частью этого была дорога от Сен-Дени до виноградников. Телега, запряженная лошадью, ехала медленно; на деревянных бочках, в которых виноград отвозили обратно в деревню, можно было сидеть и смотреть по сторонам с высоты. Наблюдательный пункт шатался, но с него открывался поразительный вид – старые мельницы на горизонте казались часовыми, охранявшими море, серебряная лента дороги уходила на юг в Шере, туда, где остров расширялся. В ясный и ветреный день на горизонте можно было разглядеть величественные вязы около дома Жюльена.

Погода испортилась за восемь – десять дней до окончания сбора винограда. Полил холодный дождь, почва на виноградниках раскисла, а виноград начал гнить. Каждый вечер сборщики возвращались домой в полной темноте, мокрые с головы до ног и липкие от ягодного сока, источавшего неистребимый кисло-сладкий запах. Для Чернушек сбор винограда стал пыткой, но отец не слишком страдал. С той поры он приобрел сельские привычки – начал ходить по Сен-Дени в сабо, набитых соломой.

Сборщики по очереди мылись на кухне и развешивали мокрую одежду сушиться у печки. Потом мы все садились за стол, чтобы разделить ужин, день ото дня становившийся все более скудным. Зерно и картошка, которыми нам должны были заплатить за сбор винограда, были нашей главной надеждой на выживание. Только это могло помочь нам продержаться вторую зиму на Олероне.

Мне вспоминается один ужин в доме Ардебер в конце сезона сбора винограда. Несмотря на огонь от сосновых шишек, пылавший в чугунной эмалированной печке в столовой, в доме было холодно. Мокрые вещи развесили, чтобы высушить. На обед был жидкий суп из овсянки, сдобренной грибами. Я помню, как посмотрела на маму, сидевшую за столом напротив меня. Она была такая бледная, что я встревожилась, – из всех трех Чернушек она была самой хрупкой. Клара по сравнению с ней выглядела особенно отдохнувшей и ухоженной: она провела день, сочиняя письма потенциальным работодателям на острове. На ней был тот облегающий шерстяной костюм, что остался у нее с испанской войны.

Поль, сидевший за столом рядом с матерью, брезгливо морщился над своей овсянкой. Я разделяла его чувства, поскольку тоже ненавидела овсяный отвар, но мне стало противно, когда он нарочно перевернул тарелку с клейкой полупрозрачной жижей. Лучше уж проглотить этот суп, чем видеть, как он медленно растекается по старой потрескавшейся клеенке! Когда Клара вскочила со стула, я подумала, что она собирается побежать на кухню за губкой, но, к моему огромному удивлению, она схватила Поля в объятия, прижала к себе и стала осыпать поцелуями. Потом она запричитала: “Мой маленький Поль! Мой бедный малыш! Мой сыночек!” Повернувшись к моему отцу, Клара закричала: “Как вы можете сидеть и ничего не делать? Мы все умрем от голода! Мой малыш, мой сыночек! Не сидите так, сделайте что-нибудь!”

Отец сохранял спокойствие, но в голосе его зазвучали жесткие нотки, когда он после наступившего молчания спросил: “Клара, почему бы вам не поучаствовать в сборе винограда, как все? Это единственный способ запасти продукты на зиму”. Клара, все еще обнимая Поля, вспыхнула: “Я – не все!” – и вышла из комнаты, хлопнув дверью.

Пока Ариадна мокрой тряпкой вытирала стол, а мама поспешила за Кларой, чтобы объяснить ей, что отец не хотел ее обидеть, бабушка побежала на кухню и принесла оттуда три яйца, которые мой отец получил сегодня от семьи Мишо, на которых он работал, “для малышей” – то есть для троих младших мальчиков. Потом она вернулась на кухню, чтобы приготовить омлет для Клары и Поля. Все это было странно. Мне начало казаться, что дом Ардебер кто-то заколдовал.

В 1941-м, какое бы ни было время года, наши дни на Олероне были как мелкая галька на пляже – бессчетные, как две капли воды похожие один на другой. Однако, если внимательно посмотреть на камушки, покрывавшие Большой пляж во время отлива, можно заметить, что каждый из них уникален, каждый сер, обточен и отполирован морем по-своему. Такими на самом деле были и наши дни на Олероне. Эта монотонная череда однообразных дней тянулась бесконечно. Когда мне случается сердиться, что время идет слишком быстро, я вспоминаю, что на Олероне соприкоснулась с вечностью. Вряд ли найдется человек, который хотел бы столкнуться с ней больше одного раза в жизни.

В отличие от последующих лет, 1940-й был полон событий от начала до конца. Какие-то дни были восхитительными, какие-то – тяжелыми, как булыжники, и лишь один был похож на взрыв – тот день, когда я наконец осознала свое отношение к Кларе. Этот осенний день – самое сильное мое воспоминание времен войны, с которым ничто не может сравниться. Даже влюбленность в Жюльена слегка потускнела на этом фоне.

Позже, думая об этом времени, я все никак не могла понять, почему это воспоминание связано с каштановым деревом в саду дома Ардебер. Но совсем недавно я вспомнила, почему. Дело было так: я собирала конские каштаны под нашим деревом, чтобы сделать бусы из гладких коричневых плодов, так соблазнительно поблескивавших через трещины в зеленой игольчатой кожуре. Нагнувшись за ними, я вдруг осознала, что каждый из этих колючих зеленых шариков весной, когда жизнь была совсем другой – перед приходом немцев на Олерон – был гроздью розовых цветов. Каштаны были в цвету, когда мы все помогали Кларе и бабушке устроиться в гостиной. Я помню, как внимательно их изучала, открывая и закрывая дверцы зеркального шкафа и рассматривая орнаменты, нарисованные на стенах отражением розовых цветов и зеленых листьев. Вспоминая это убаюкивающее движение цветов и листьев, я вдруг почувствовала, как во мне что-то сжалось – это охватившее меня чувство была ненависть к Кларе Риттони.

Эта красивая блондинка оказалась совсем не такой, какой виделась мне в те далекие весенние дни. Она не была ни чистой, ни безгрешной. Почему она осталась с нами? По какому праву? Она – посторонняя. Я хотела, чтобы она куда-нибудь исчезла. Я не смогу успокоиться ни на минуту, пока она не покинет наш дом. Она с самого начала использовала Чернушек и злоупотребляла бабушкиной добротой. Она была само зло. Я вдруг вспомнила опухшую от артрита Иду Самойловну – она тоже использовала бабушку, и это кончилось плохо. Клара должна уехать. Сейчас же.

Меня охватило чувство невероятной свободы. Отныне все было ясно. Нет, мир вокруг не стал менее угрожающим – любопытные и жизнерадостные немецкие солдаты все так же сновали по Портовой улице. Днем и ночью из глубин нашего дома мы слышали топот их сапог по мостовой. Нам в любом случае предстоит еще много с чем побороться, но порядок в нашей семье точно не установится, пока Клара нас не покинет.

Я бросила на землю собранные каштаны и забралась на Стену размышлений. Обожание, с которым бабушка относилась к Кларе, верно, было заразительно, иначе почему мне понадобилось столько времени, чтобы разобраться, кто она такая на самом деле? Клара нас не любила. Она считала, что мы глупы и безвкусно одеты, но ей нужна была наша крыша над головой. Сделала ли она когда-нибудь хоть что-нибудь для кого-то из нас? Представить нас полковнику Шмидту как настроенных прогермански, как она это сделала когда-то, было выгодно ей самой и позорило нас.

[40] Речь идет о законах Жюля Ферри (1881–1882), устанавливавших обязательное всеобщее бесплатное начальное обучение в светской системе образования.

[41] Речь идет об истории маленького мальчика, жившего в древней Спарте. Мальчик украл лисенка. К нему подошли, он спрятал лисенка под плащ. Лисенок вгрызся ему в живот. Мальчик стоял твердо и говорил спокойным голосом, и его не заподозрили в краже. Лисенок прогрыз ему внутренности, и мальчик умер. О его поступке рассказывали детям, как о подвиге. (М. Л. Гаспаров, “Занимательная Греция”.)

[42] От фр. raisin – “виноград”.