Остров на всю жизнь. Воспоминания детства. Олерон во время нацистской оккупации: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Клара презирала Чернушек за доброту и желание помогать другим. Я ни разу не слышала от нее ни слова благодарности за все, что было для нее сделано, за щедрые подарки, которые бабушка дарила ей и Полю. Однажды Клара попыталась забрать себе красивый черный сатиновый костюм моей матери, бесцеремонно сказав: “Вы ведь отдадите мне его, Ольга, не так ли? Он вам немного велик! Вы не можете отказать мне…” Моя мать не отказала, но при этом и не согласилась. Только когда бабушка заметила, что черный костюм должен принадлежать единственной натуральной блондинке в нашей семье, мама все-таки смогла сказать твердое “нет”.

Я и сейчас слышу жужжание голоса Клары, требующей “сделать хоть что-то, чтобы мы стали лучше питаться”. Однако за покупками в деревню она не ходила никогда. Она не готовила еду, никогда не заходила на кухню – только за горячей водой, чтобы сделать ванну себе или Полю. Я ни разу не видела, чтобы она помыла тарелку – холодная вода портила ее нежную кожу. Когда наступало время мыть посуду и Чернушки относили тарелки на кухню, грели ведро воды и героически чистили плиту песком – мыло и стиральный порошок давно исчезли из нашей жизни – Клара тоже поднималась с места, расхаживала по комнате, громко разглагольствуя и время от времени останавливаясь у печи погреть руки.

Она рассказывала в деталях, как в прошлом году в Париже один знаменитый итальянский анархист покончил с собой из-за любви к ней. Нередко она давала практические советы, которые Чернушки, метавшиеся между кухней и столовой, пропускали мимо ушей. Клара точно знала, как лучше стирать одежду золой, как сделать роскошный десерт без яиц и молока: “Перед отъездом в Париж мадам Калита сказала, что тут, на Олероне, можно найти какие-то водоросли, которые содержат желатин и имеют вкус свежей клубники. Может быть, Вадим их поищет?”

По-настоящему Чернушки возразили ей только один раз. Это случилось, когда она предложила нам, по примеру других хозяек на острове, разводить в саду кроликов. За полгода они дадут столько белка, сколько нужно детям. Она продолжала все настойчивее: “Мы должны завести четыре дюжины кроликов. Мадам Брод обещала отдать нам трех беременных крольчих. Вадим построит клетки. Лучше всего делать клетки из…”

Вдруг тетя Ариадна сказала непривычно звонким голосом: “Почему бы и нет, дорогая Клара? Прямо сейчас! Давайте будем выращивать кроликов! Но поскольку мы очень заняты детьми и у нас много работы по дому, а мама готовит на всех, мы сделаем это при одном условии: чистить клетки будете только вы…”

Густо покраснев, Клара вспыхнула: “Я? Чистить клетки? Вы же это не серьезно, Ариадна?” Вопрос с разведением кроликов был закрыт.

Я продолжала вспоминать сотни случаев, породивших во мне ненависть к Кларе. Они, как короткие театральные сценки, всплывали в моей памяти один за другим. Я чувствовала себя мелочной, но ничего не могла с этим поделать. Пока я сидела на Стене размышлений, прямо над тем местом, где, по мнению Клары, надо было поставить клетки для кроликов, моя неприязнь к ней только росла. Теперь она охватила меня целиком. Кого, кроме Клары, я могла в этом винить? Из-за этого я ненавидела ее еще сильнее. Потом мне пришла в голову другая мысль: я ненавижу себя потому, что знаю, что втайне когда-то хотела бы стать такой же, как она.

Я пыталась донести до членов нашей семьи, что думаю по поводу истинной сущности Клары, но, к моему изумлению, не сумела открыть им глаза. Не помню, пробовала ли я хотя бы поговорить об этом с бабушкой – это было бесполезно. Она не верила, что в ее окружении могут оказаться плохие люди. Только какие-то абстрактные, полумифические фигуры, как Сталин или Аттила, могли быть злодеями. Она принадлежала к тем невинным возмутителям спокойствия, которые дарят свою любовь бессчетному количеству людей, надеясь, что каждый из них полюбит их взамен. Именно это абсолютное доверие помогало ей творить не только чудеса, но и бедствия. Однажды днем я решила поговорить о Кларе с родителями. Мы гуляли по молу в моем любимом составе “папа-дочка-мама”, я шла между ними, держа их обоих за руки. Выслушав меня, отец сказал, что я преувеличиваю подлость Клары, хотя ему она тоже не нравится. Он хотел, чтобы я поняла: он – единственный мужчина в семье, и поэтому в пору опасности должен проявить благородство по отношению к женщине и ее ребенку. Долгое время я думала, что отец к Кларе равнодушен, но услышать, что он разделяет мое мнение, было предельно важно.

Потом я спросила у мамы, почему она так терпима к Кларе? Дрожащим голосом она сказала, что, напротив, всегда ей возражала. Например, когда Клара сказала ей, что у меня нет чувства товарищества, мама резко осадила ее: “Может быть, вы ревнуете, потому что Ольга учится лучше, чем Поль?” Мама расстроилась. Я должна понимать, что ни она, ни ее сестры не хотят превратить дом Ардебер в поле битвы. Это было бы не в традициях семьи. Клара вот-вот должна была переехать – она уже договорилась с мадемуазель Шарль, что снимет в ее доме две комнаты с отдельным входом со стороны рю де ла Сикард, маленького переулка, идущего от Портовой улицы к центру деревни.

После этого разговора, который меня успокоил лишь частично – ведь родители не хотели ничего знать о коварстве Клары, – я решила не обсуждать это с тетками. Мамина реакция на мое замечание о том, что она недостаточно тверда по отношению к Кларе, была тревожным сигналом. Единственное, что мне теперь оставалось, – это настороженно наблюдать за Кларой. С ее присутствием в доме я ничего не могла поделать.

Как и говорила мама, Клара довольно скоро переехала к мадемуазель Шарль, но особенно ничего не изменилось: Клара и Поль продолжали есть за нашим столом. Когда пришла зима и мы стали проводить больше времени дома, Клара, греясь у нашей эмалированной печки, получила гораздо больше возможностей донимать нас своими идеями. Я закрывалась наверху, в спальне родителей, но даже оттуда были слышны ее разглагольствования о нашем будущем. Я знала, что она будет говорить: война проиграна, через несколько недель немцы высадятся в Англии и завоюют ее.

Я знала, что какое-то почти мистическое чутье подсказывало моей семье, что Гитлер не может выиграть войну, потому что он слишком аморален. Эта уверенность помогала взрослым держаться, но возражать Кларе они остерегались. Все аргументы, которые Клара повторяла за своими новыми знакомыми из буржуазных кругов Сен-Дени, покоились на сложных и все время меняющихся стратегических соображениях. Когда кто-то осмеливался робко ей возражать, Клара эффектно отбрасывала назад свои прекрасные волосы и безапелляционно заявляла: “Ну конечно, вам этого не понять! Вы так старомодны! Вы оторваны от жизни, как все идеалисты!”

Лежа на кровати родителей и пытаясь читать, я слышала, как бабушка миролюбиво вставляла в речь Клары свое извечное “да, да”. Неужели это моя бабушка, которая могла внести такой огонь в разговор, если тема ее занимала? Временами я думала, что Клара навела порчу на всех окружающих. В другие моменты мне казалось, что она – пример того, какими стали бы люди, если бы Гитлер победил. Эта мысль наполняла меня печалью, которую я чувствую до сих пор.

Небо не упало на землю в доме Ардебер, когда Клара пошла работать к немцам. Было ли это потому, что взрослые начали ее бояться? Новость была торжественно объявлена январским вечером: полковник Шмидт предложил ей работу в комендатуре.

Мы сидели за ужином. Слова Клары были встречены неловким молчанием. Я помню, подумала, что этого можно было ожидать! Как же это возмутительно! Теперь Клара пойдет работать к немцам и будет помогать им победить в войне, а все, что мы можем сделать, – это промолчать. Вместо скандала было только замешательство – неловкое молчание – неловкое молчание – я вновь и вновь повторяла про себя эти слова, как заклинание, все еще надеясь, что отец забудет о своем благородстве (или это было беспокойство за нашу безопасность?), чары рассеются, и он вышвырнет Клару вон из нашего дома.

Но за столом все так же продолжало царить молчание. Явная демонстрация ее недостойного поведения имела неожиданный результат – ее не только не выгнали вон, но, наоборот, это позволило ей укрепить свои позиции в нашем доме. Бабушка всегда верила в ее благие намерения. Она мягко повторяла “да, да”, пока Клара перечисляла ей все преимущества работы добровольным посредником между оккупационными войсками и местным населением. Ее подруга жертвует собой ради нас и жителей Сен-Дени. Что же касалось моих родителей и теток, они были слишком ошеломлены, чтобы хоть что-то возразить. Теперь Клара будет общаться с немцами напрямую, а ведь ей известно об антифашистских убеждениях нашей семьи.

Клара наслаждалась приобретенной властью. Не встретив никакой реакции на свое заявление, она принялась рассказывать все в подробностях. Поскольку в трудные моменты жизни она привыкла рассчитывать только себя, то, не найдя работы на острове, она, ни с кем не посоветовавшись, попросила у полковника Шмидта пропуск в Тулузу, где ее с нетерпением ждала семья Модильяни. И в этот раз полковник принял ее лично в своем кабинете позади виллы “Адриана” и согласился подписать пропуск в Тулузу – у Клары и Поля из-за австро-итальянского происхождения были некоторые привилегии. Однако, откинувшись в кресле, полковник вдруг отложил авторучку: “Моя дорогая мадам Риттони, – торжественно произнес он. – Для вас и тут найдется дело. Почему бы вам не стать нашим переводчиком? Девушка, которая работала здесь, оказалась еврейкой. Она была хорошим работником, но теперь настало время ей уехать. Все евреи должны покинуть остров. Нам нужен человек, которому можно доверять и кого уважает местное население. С вашим блестящим образованием, знанием французского, немецкого, итальянского, не говоря уж о вашем обаянии… У вас есть все данные, чтобы занять эту хорошо оплачиваемую должность. Ваши русские друзья, несомненно, будут рады, что вы сможете остаться с ними”. Как же Клара могла отказаться? Это было бы опасно, ведь нельзя сказать немцам: “Нет”. Это наша счастливая звезда заставила полковника Шмидта сделать ей такое предложение. Теперь она может взять на себя долю расходов и помочь нам продержаться в Сен-Дени. “Я смогу добывать у немцев продукты, – сказала она. – Полковник Шмидт дал понять, что, пока я на них работаю, у меня будут кое-какие преимущества”.

Клара продолжала есть с нами, вечер за вечером используя нашу столовую в качестве сцены для своих бесконечных монологов. Но немецкие продукты на нашем столе не появились ни разу – отец с самого начала сказал ей, что немецким подаркам в доме Ардебер не место.

Единственной немецкой едой, которую мне удалось попробовать, был черный хлеб, который один полусумасшедший поляк перебрасывал через Стену размышлений. Он ухаживал за лошадьми в реквизированной конюшне за вторым садиком. Но это случилось гораздо позже. Поляк, бессвязно разговаривавший сам с собой, сошел с ума на русском фронте. Он бормотал что-то по-польски – на языке, который мы немного понимали, хотя и не полностью. Но хлеб, который он бросал через стену, говорил сам за себя как слова доброты.

Светская жизнь при нацистах

Пришел день, когда эльзасских и лотарингских беженцев вывезли из Сен-Дени по приказу “сверху” – местные немецкие власти не особенно занимало их присутствие в деревне. Мы не знали, что среди этих беженцев был двенадцатилетний Андре Шварц-Барт и его семья, которых потом отправят в лагерь смерти. Андре удастся бежать и вступить в ряды Сопротивления. Позже он напишет роман “Последний из праведников” и получит за него в 1959 году Гонкуровскую премию[43].

Мы с Андреем и тетей Наташей пошли попрощаться с эльзасским мальчиком по имени Давид, школьным приятелем Андрея. Я помню длинный ряд открытых грузовиков с заведенными моторами, стоявших напротив церкви. Отъезд эльзасцев и лотарингцев напомнил их прибытие в Сен-Дени, они так же были одеты в темную зимнюю одежду, а в глазах у них были печаль и тревога. Эти люди, с прошлого лета слившиеся с обитателями Олерона, опять стали чужаками, раздавленными под гнетом проклятия, имени которому еще не было. Хотя все это происходило днем, у меня в памяти этот отъезд окрашен в цвета сумерек.

По вечерам Клара в свойственной ей театральной манере рассказывала о том, что говорят и делают немецкие офицеры. Конечно же, все они в нее влюбились. Она твердо отвергла их ухаживания, но между ними возникла романтическая дружба, проникнутая бесконечным уважением к ней офицеров. Теперь Клара могла отважно признаться в том, что критически настроена по отношению к Гитлеру. Поклонники, покоренные ее храбростью, тоже решились на откровенность, тем самым доверив ей свою жизнь. Они тоже считали, что Гитлер бывает вульгарен и впадает в крайности.

Однажды вечером Клара рассказала об одном важном разговоре с полковником Шмидтом. В тот день он попросил ее присутствовать на обычном совещании по поводу изъятия конюшен. Когда она уже уходила, он очень вежливо спросил ее: “Дорогая мадам Риттони, знакомы ли вы с мадам Виттингоф-Калита? Мы получили от нее письмо. Оказывается, у этой дамы трое детей от первого брака с прибалтийским дворянином – эти храбрые молодые люди сейчас сражаются под немецким флагом. Она и ее второй муж, белый русский эмигрант по фамилии Калита, просят разрешения жить в Сен-Дени. Очень жаль, что мы никому не можем позволить поселиться в милитаризованной зоне”. Он взял со стола бумагу, очевидно, что это было письмо мадам Калита. Вздохнув, он разорвал его пополам и бросил в корзину для бумаг.

Клара решительно подошла к столу полковника. Приосанившись, она твердым и убедительным голосом, который теперь пыталась воспроизвести перед нами, сказала: “Да, полковник Шмидт, я знаю семью Калита. Это очень достойная пара. В интересах вашей собственной страны вы не должны вести себя с такими людьми столь категорично. Почему бы вам не разрешить отважной матери троих немецких воинов поселиться на острове? Калита могут служить посредниками между французами и оккупационными войсками. Мадам Калита – женщина утонченная и светская, она может оказать благотворное влияние и помочь наладить достойное сотрудничество”.

Наклонившись, Клара достала из корзины две половинки письма мадам Калита и разложила их на столе перед полковником. Он был так тронут ее храбростью и широтой души, что тут же попросил ее сесть за печатную машинку и продиктовал письмо, адресованное герру и фрау Калита в Париж и разрешающее им поселиться в милитаризованной зоне, которая позже станет известна как Атлантический вал[44].

Калита прибыли в Сен-Дени на автобусе, с ними была их шумная собачка Бебка. Дребезжащий автобус с месье Глодоном за рулем был почти под завязку забит их багажом, среди которого были великолепные подарки для Поля и Клары. Я особенно хорошо запомнила один, в высшей степени изысканный и дорогой – духи Amour Amour от Жана Пату, но не помню, чтобы мне удалось понюхать их хоть раз. Калита опять поселились на той же самой комфортабельной вилле около площади Ормо, где они жили прошлым летом. Хозяйкой виллы была мадам Марке, представительница местной буржуазии.

Андрей Калита сразу принялся заниматься огородом. Конечно, назад на остров их привел страх голода. У мадам Марке был ухоженный сад в стиле конца века, прямо посреди которого Андрей Калита поставил клетки, предназначенные для выращивания живности в значительном количестве. Клара очень радовалась: наконец-то появились кролики, утки и даже гуси. Мадам Калита с утра до вечера хлопотала, собирая им подходящую траву и улиток, и потом рубила все это им на корм.

Помимо огородничества ее муж занялся кое-какой коммерцией, посредничая между немцами и местными крестьянами. В деревне эту пару критиковали, при этом даже не зная о том, что трое сыновей мадам Калита служат в немецкой армии. Еще строже местные относились к Кларе, которая возмутительным образом была не замужем. В деревне ее презрительно называли “переметчицей” (вместо “переводчицы”) или “австриячкой”, по ассоциации с Марией-Антуанеттой. Мадам Брод говорила Чернушкам: “В отличие от вас, она важничает”.

Андрей Калита был знатоком вин и хорошей кухни, прекрасно говорил по-немецки, и потому оказался идеальным посредником между немцами и местными крестьянами, которые хотели продать оккупантам свое вино как можно дороже. Жизнелюб Калита был ловок и не болтлив. Его деятельность приносила доход и вселяла уверенность – призрак голода обошел семью Калита стороной. Благодарные клиенты одаривали его несметными богатствами. Шоколад, макароны, сигареты – от немцев, сало и яйца – от французов. Иногда Андрею Калите приходилось играть роль неофициального посредника между немцами и французами в повседневных делах. Это устраивало обе стороны.

[43] Андре Шварц-Барт (1928–2006) – французский писатель еврейского происхождения. Бежал во время депортации в 1942 году, примкнул к движению Сопротивления, ушел в партизанский отряд и сражался до конца войны. Его семья погибла в Освенциме. Роман-хроника “Последний из праведников”, посвященный истории одной еврейской семьи с XII века до Холокоста, был высоко оценен современниками. На русском языке роман вышел в 1978 году в израильском издательстве “Библиотека Алия”.

[44] Атлантический вал – система укреплений, построенная немцами в 1940–1944-м для защиты от вторжения союзников со стороны Атлантики. Первоначально планировалась постройка системы долговременных оборонительных сооружений длиной 5000 км от Норвегии и Дании до франко-испанской границы. К моменту высадки союзных армий было построено лишь 20 %.