Остров на всю жизнь. Воспоминания детства. Олерон во время нацистской оккупации: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Тогда мы думали, что останемся в доме Ардебер навсегда. И нам казалось, что путь к успеху нам могут преградить только непредвиденные обстоятельства или рутинные дела, отвлекавшие нас от поисков. Но, может быть, все-таки в глубине души мы боялись встретиться лицом к лицу с неожиданными и неприятными открытиями, и именно это помешало нам довести поиски до конца? Инстинктивно мы действовали так же, как Чернушки, которые предпочли не двигаться с места и остаться на Олероне, когда началась война. В то время люди часто поступали иначе, поддаваясь непреодолимому желанию уехать куда-то, как будто они могли убежать от войны или от своей судьбы.

Совсем как многие взрослые европейцы, охваченные безумием, мы с Андреем проводили много времени, пытаясь заглянуть в будущее, истолковать знаки, которые подавали очертания расплавленного воска на воде. Предсказаниям Нострадамуса опять стали верить, это веяние распространялось во Франции все больше. Часто цитировали Апокалипсис.

Моя мать считала, что Мандельштам говорил о нас, когда воспевал ритуалы войны – те, что исполнялись женщинами и детьми, то есть теми, кто не участвовал в битвах:

Это стихотворение не давало мне покоя. В расплавленном воске, вылитом в чашку с водой, были ответы на мои вопросы – ответы, которые мне не хотелось искать. Я предпочла бы идти на войну, как мужчина.

Однажды в начале зимы пляж в конце Портовой улицы вдруг стал похож на арктический пейзаж в миниатюре. Мы были поражены: Атлантический океан начал замерзать! Мощные валы накатывались один за другим, их гребни замерзали на лету, сверкающие куски льда выбрасывало на берег, где они с грохотом разбивались вдребезги, следуя радостно-смятенному ритму волн. Даже невозмутимые олеронские рыбаки были ошеломлены, они никогда такого не видели. Однако из разговоров с ними мы выяснили, что прошлое Олерона хранило множество поразительных событий, ныне полузабытых. Так, в XVIII веке на острове произошло землетрясение, а незадолго до этого мавританские пираты разграбили деревню Ле-Шато. А не так давно, поговаривали, в лесу Вер-Буа появился страшный кабан-убийца.

Рыбаки предупредили, что мерзлые устрицы, оторванные от скал и выброшенные на песок, ядовитые и есть их опасно. Мы были заядлыми грибниками, собирать ракушки любили тоже, так что не смогли удержаться и не собрать мерзлые устрицы. Мы принесли их домой, и взрослые с осторожностью попробовали их. Те устрицы были восхитительны. Мы съели всё с большим удовольствием, но когда позже рассказали об этом Жюльену, он ужаснулся и сказал, что мы выжили только потому, что у нас желудки луженые.

Эта полярная феерия, результат стечения сложных метеорологических обстоятельств, рассеялась без следа и слишком быстро. Хрустальный пейзаж исчез так внезапно, что нам показалось, будто это был сон. За этим последовала череда скучных и холодных дней. Несколько недель северный ветер нахлестывал море, не прекращаясь ни днем, ни ночью.

Однажды вечером, когда мы с Андреем уже собирались ложиться спать, в дом вдруг вошел отец! На левой руке у него была повязка – оказалось, что на резиновой фабрике произошел несчастный случай: ему придавило какой-то железкой безымянный палец, и он получил небольшой отпуск от работы. Он не писал о происшествии, чтобы не потревожить маму, а вместо этого решил приехать нас повидать. У него было шесть дней, чтобы побыть с нами. Для меня эти шесть дней были равны целой жизни.

Мысль о том, что отец приехал к нам только из-за травмы, была совершенно невыносима. Почему он не приехал раньше, до этого происшествия? Почему он не приехал насовсем? Отец объяснил мне, что у него нет возможности уйти с фабрики, где работал. Он был мобилизован как солдат, и в июне поедет в действующую армию.

Узнав об этом, я пришла в ужас. Я знала, что шансов не быть убитым на войне у солдата немного, и втайне очень сильно волновалась за двух своих дядей, которые уже были на фронте, лицом к лицу с немцами. С детства я видела в каждом французском городе памятники павшим в Первой мировой войне. На мраморных досках были выбиты имена погибших, над ними – статуи солдат в касках, с печальным взглядом, напоминавшие огромные игрушки. Они устремляли взгляд на не очень убедительный символ торжествующей Франции – бронзового петуха на подставке, который назывался галльским петухом.

Я старалась не думать о войне – сейчас отец был с нами. Казалось, что все, о чем я мечтала, было связано с ним. Он полюбил Сен-Дени с самой первой встречи с островом, и особенно – море. Жизнь на Олероне ему очень подходила, а Чернушки испытывали облегчение от того, что в доме появился мужчина, хоть и ненадолго. С тех пор, как мы уехали из Плесси, я ни разу не видела, чтобы мама так счастливо улыбалась. По нескольку раз в день они вдвоем спускались к молу, чтобы полюбоваться на океан. Папа вырос на берегу Финского залива и любил море так же, как и его отец, русский писатель Леонид Андреев.

Леонид Андреев стал знаменитым в предреволюционное время. Его перу принадлежит, например, “Рассказ о семи повешенных” (он был ярым противником смертной казни). Красивый, талантливый и угрюмый, Леонид Андреев был одним из последних представителей романтизма в русской литературе – течения, начавшегося с Лермонтова и завершившегося со смертью Бориса Пастернака. Все, что делал Андреев, было утонченным и неординарным. Он страстно любил море и построил себе на побережье большой деревянный дом, великолепный и одновременно печальный. Там он оплакивал смерть своей Леноры[22], матери моего отца – ее звали Александра Велигорская[23], она умерла, когда отцу было всего четыре года.

Леонида Андреева можно было бы назвать нравственным ориентиром. Он близко дружил с Максимом Горьким, но тот выступал как политик и “совесть общества”, тогда как Андреев защищал ответственность и права каждого человека. Оба они открыто высказывались против еврейских погромов. До самой своей смерти в 1919 году Андреев яростно разоблачал бесчеловечность, зло и разрушение, присущие политике Ленина, а Горький, наоборот, стал приверженцем большевизма.

Проведя детство на берегу моря практически в одиночестве, в редкой компании отца-меланхолика, Вадим Андреев никоим образом не чувствовал себя чужим на суровом и оторванном от мира Олероне. От матери, бывшей в родстве с Тарасом Шевченко, он унаследовал спокойный нрав и умение радоваться жизни. Эта уравновешенность позволяла ему сочетать писательские занятия с зарабатыванием денег на содержание семьи и получать удовольствие от жизни в суматошном доме, полном детей.

Хотя травма все еще беспокоила отца и он должен был подвязывать руку шарфом, нам удалось несколько раз прогуляться по острову, чтобы изучить его получше. Во время этих экспедиций нам казалось, что мы единственные хозяева острова.

Прогулка по северо-западному берегу, который тут назывался Диким, занимала целый день. Изогнутый пляж простирался куда хватало глаз. Песок был белый и мелкий, а полоса белой гальки, отделявшая его от более крупных дюн, тянулась до самого горизонта. Однажды мы дошли до самого Вер-Буа. Той зимой волны были огромные, горы белой пены плотным строем надвигались на нас одна за одной. Уже в который раз я поймала себя на мысли, что ненавижу это море и эту войну, из-за которых мы оказались здесь взаперти, как в тюрьме.

Вечерами, пока отец был с нами, мы часто разговаривали о войне. Взрослые были в ужасе – в декабре Советский Союз начал кампанию против Финляндии. Они считали, что это подло. Их беспокоило и то, что на франко-немецком фронте ничего не происходит. Французы называли это “выжидательная позиция”. Пока группы добровольцев планировали украсить розовыми кустами линию Мажино[24], военное начальство, по слухам, добавляло бром в солдатские пайки, чтобы сделать солдат менее воинственными.

Пока отец был с нами, он перечитал самого любимого нами в то время писателя – Эдгара Аллана По, тот самый томик в кожаном переплете, который одолжил нам Жюльен. Еще со времен одинокого невеселого детства, проведенного в огромном деревянном доме на берегу Финского залива, отец полюбил По. Он много рассказывал нам о судьбе американского поэта, о его склонности к опиуму и детской любви к Леноре.

Как-то он присоединился к нашим поискам клада в кустах у мадемуазель Шарль. Мы хотели исследовать ее дубовую рощу, чтобы найти место, где будем копать в поисках сундука с золотом и секретными документами. В тот день мы только выбрали место, но начать копать не смогли, поскольку у нас не было лопаты. Возвращаясь из этой экспедиции, мы встретили нашу хозяйку. Отец представился, и она была явно очарована его галантными манерами. Грамматические ошибки и акцент ее нимало не смутили. В отличие от Чернушек, прекрасно говоривших на нескольких языках, отец утверждал, что он предпочитает не учить другие языки, чтобы сохранить живым русский язык, на котором писал стихи. Но, несмотря на свой причудливый французский, отец нисколько не был похож на бедного эмигранта. Он был элегантно одет, физически развит, лицо у него было тонкое и четко очерченное. Он выглядел привлекательно и вместе с тем очень достойно. Если верить восторженному Андрею, “у него была очень гордая поступь”.

Мадемуазель Шарль была совершенно счастлива, что в нашей семье есть мужчина, очевидно достойный доверия. Кажется, в деревне не одобряли, что она сдала дом своего кузена “иностранным дамам”. На острове боялись шпионов. Двух испанских дам, беженок, поселившихся в Шере, недавно обвинили в том, что они шлют немцам сообщения при помощи азбуки Морзе. К счастью, местные жандармы расследовали инцидент и выяснили, что они всего лишь разучивали какой-то танец в сарае позади своего домика. Иностранцы – странные люди. Как шокирована была бы мадемуазель Шарль, если бы узнала, что этот достойный белый русский только что искал в ее роще клад, зарытый пиратами!

Вначале война представлялась нам чем-то вроде бескрайнего, но спокойного моря. Как будто штиль застиг нас посреди коварного океана, который может поглотить в любую минуту. Единственное, что могли сделать молодые Чернушки, – это сплотиться и постараться организовать для семьи нормальную жизнь. Присутствие моего отца их очень ободрило. Он решил, что нам нужны собственные велосипеды. Андрей поддержал эту идею: чтобы не упасть в грязь лицом перед обществом, на Олероне необходимо было иметь хоть какой-то велосипед, каким бы ржавым и скрипучим он ни был. Перед отъездом отец обещал Андрею прислать наши старые велосипеды, как только вернется в Плесси. Увы! О том, чтобы получить новенький блестящий велосипед на дутых шинах, как у сестер Буррад, даже речи не шло. Отец также обещал прислать трехколесный велосипед для малышей – бабушке его отдала ее новая приятельница, молодая итальянка, сыну которой этот велосипед был уже мал. Бабушка часто писала о ней в письмах, ее звали Клара Риттони.

Клара и Поль

Весной на нас вдруг обрушились чудовищные новости о немецком наступлении, и с каждым днем их поток только нарастал. “Странная война” превратилась в блицкриг. Нам, на Олероне, было трудно понять, что случилось. Мы не знали, что на самом деле никто этого не понимал, и менее всех – французское верховное командование. На страницах газет пустых мест становилось все больше – по мере отступления французских войск предписанные цензурой пробелы только увеличивались. Газетам верили меньше, чем новостям, услышанным по радио. Зная, что радио у нас нет, мадемуазель Шарль несколько раз звала нас к себе послушать приемник, который стоял у нее на самом почетном месте – на резном столике в мрачной гостиной. Этот волшебный предмет, дарующий связь с внешним миром, даже у самых зажиточных островитян появился всего несколько лет назад.

Францию охватила паника, но в Сен-Дени было спокойно. В Аквитании не было войны с XVII века. Никто на острове и поверить не мог, что немцы доберутся до Олерона, серьезной проблемой могли стать только беженцы. Залитый весенним солнцем Сен-Дени снова был похож на сонный курортный городок, и мне это нравилось. Сувенирные лавки в конце Портовой улицы, не работавшие зимой, открылись вновь, там можно было купить маленькие парусники, а на вертящихся подставках стояли цветные почтовые открытки с пляжными видами. Я, конечно, не удержалась и послала бабушке и отцу открытку “На память о Сен-Дени-ле-Бен” с ярко-голубым морем на картинке.

Ужасные поражения, носящие имя былых французских побед – Марна, Амьен, Верден, – вот чем была отмечена эта весна. Со своего наблюдательного поста на юкке я увидела нашего соседа из дома напротив, полковника Мерля, коренного олеронца, – он переходил улицу, утирая слезы. Это было в тот день, когда объявили об эвакуации Дюнкерка. У полковника было суровое лицо старого вояки и решительная походка, вполне соответствовавшие его фамилии[25], видеть его плачущим было страшно. Спрятавшись в своем укрытии, я тоже разрыдалась. Для нас начиналась не пора летних развлечений и удовольствий, а новая жизнь, полная опасности и неизвестности.

Этот период моего детства я помню очень отчетливо, гораздо лучше, чем что-либо еще. Хорошая погода в тот год установилась рано. Уже с апреля белые цветы на сливовых деревьях в нашем саду уступили место ярко-зеленым сливам ренклод. Мы еще ходили в школу, но стояла такая жара, что уже можно было купаться. Практически всю весну и лето мы провели на пляже.

Несмотря на скрытое в названии указание на скорость, блицкриг все продолжался. Тревога за судьбу отца и дядей в моей памяти окрашена в цвета лета, а блицкриг представлялся чем-то нереальным, светящимся, пропитанным запахом морского побережья.

Мы еще получали письма от отца и бабушки, но от дядей больше ничего не приходило. Отец написал нам, что его вот-вот мобилизуют, он только что получил повестку на медицинскую комиссию. Бабушка в письмах увлеченно рассказывала о жизни “маленькой счастливой коммуны”, состоявшей из нее, Клары Риттони и ее сына Поля. Они жили втроем в маленькой квартире в рабочем районе Парижа. Столицу часто бомбили, и среди ночи бабушка, Клара и Поль, завернувшись в одеяла, спускались в погреб под домом, но присутствия духа не теряли. Жили они в совершенном согласии. Маленький Поль был их талисманом. Это был исключительно одаренный мальчик, и бабушка с нетерпением ждала, когда мы с Андреем сможем с ним познакомиться.

[22] Героиня поэмы Эдгара По.

[23] Александра Михайловна Велигорская (1881–1906) – внучатая племянница Тараса Шевченко, первая жена Леонида Андреева и мать двух его старших сыновей, умерла от родильной горячки после родов второго сына Даниила.

[24] Линия Мажино – система французских укреплений на северо-востоке Франции, построенная после Первой мировой войны для защиты Эльзаса и Лотарингии от возможного немецкого нападения и оказавшаяся абсолютно бесполезной в период Второй мировой. В 1940 году немецкие войска, грубо нарушив нейтралитет Бельгии, Нидерландов и Люксембурга, обошли линию Мажино с севера через Арденны. После капитуляции Франции гарнизон линии Мажино сдался немецким войскам.

[25] От фр. merle – “дрозд”.