Остров на всю жизнь. Воспоминания детства. Олерон во время нацистской оккупации: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В день Пасхи на круглом столе в столовой разложили яйца, крашенные в настоящие пасхальные цвета – розовый, зеленый и пурпурный. Тогда еще можно было купить пищевые краски, в дальнейшем для того, чтобы красить яйца, нам пришлось обходиться луковой шелухой. Чернушки готовили чай, как вдруг в комнату вошли взрослая дама и мальчик с двумя чемоданами. Поль Риттони и бабушкина посланница приехали в Сен-Дени дневным автобусом.

Незнакомка торжественно вручила Чернушкам письмо, которое тут же было прочитано вслух. Поль не переносит бомбежек, и бабушка просит нас принять его как члена семьи. На радостях мы с Андреем подарили гостям пасхальные яйца. Уже в который раз бабушка совершила чудо, послав нам нового друга.

Пока Чернушки угощали чаем сопровождавшую Поля даму (она должна была уехать обратно в Париж завтра на рассвете), Андрей повел Поля в спальню, в которой жил вместе с Наташей и маленьким Киской. Он показал ему своих игрушечных солдатиков, вырезанных в старинном стиле из тонкой свинцовой фольги, и роликовые коньки. Потом он открыл ему некоторые из диковин дома Ардебер, которые до этого момента были только нашими – моими и Андрея: черную адмиральскую треуголку, лежавшую на верхней полке углового шкафа напротив входа в комнату тети Ариадны, и переплетенный в кожу комплект иллюстрированных журналов 1850-х годов. Этой ночью Поль должен был спать вместе с Андреем, их уложили валетом. Обо мне все забыли. Я ушла спать в мамину комнату, на сердце у меня было тяжело.

На следующее утро Наташа и Ариадна пошли к мадемуазель Шарль. К нам приехал маленький беженец из Парижа. Не согласится ли она отдать в наше распоряжение еще одну комнату? Поскольку гостиная, где были сложены сокровища Ардеберов, закрыта, почему бы не обсудить профессорский кабинет, что около кухни? Мадемуазель Шарль сказала теткам, что ей надо поговорить об этом с господином кюре, поскольку ее христианский долг находится в противоречии с земными интересами доктора Ардебера.

В тот же день она пришла к нам со связкой огромных ключей и заявила, что решила позволить маленькому беженцу поселиться в кабинете своего кузена. Она попыталась открыть дверь, но ржавый замок заупрямился. Наконец, громко скрипя, он сдался под натиском Наташи. За дверью было темно, и мы открыли ставни. Комната была совсем маленькой, в ней пахло плесенью, но большое окно от пола до потолка выходило прямо в цветущий сад. Из мебели там были большой секретер и диван. Поль будет спать на диване, а раскладушку Андрея перенесут из комнаты его мамы.

Перед уходом мадемуазель Шарль достала из кармана еще одну связку ключей поменьше. После нескольких попыток подобрать ключ к секретеру она нашла нужный – и мы застыли в изумлении. Рядом с толстыми томами по ботанике стояла большая банка. Там, в желтой жидкости, свернувшись в кольцо, лежала огромная змея. Мадемуазель Шарль живо захлопнула секретер. Наличие заспиртованной змеи в комнате избавило меня от сожаления, что мне не придется жить там самой.

Пока мальчики устраивались, я залезла на Стену размышлений, чтобы обдумать ситуацию, сложившуюся с появлением Поля в нашей жизни. С самого раннего детства мы с Андреем всегда были вместе. Я дружила с ним и была счастлива участвовать во всех его в играх, даже мальчишеских – мы лазали на деревья, обследовали крыши. Но теперь Андрею, который раньше избегал общения с чужими, я стала не нужна – у него появился новый друг. Я почувствовала себя очень одиноко.

Шли дни, становилось ясно, что Андрей очарован Полем. Он явно не замечал некоторых особенностей поведения Поля, который временами вел себя странновато, – зато я видела все. Например, мне казалось, что он, в общем-то, трусоват. В день приезда он категорически отказался лезть с Андреем на крышу дома и потом тоже все время отказывался. И на мою радость, это запретное удовольствие делили только мы с Андреем.

Поль был единственным ребенком, и свою мать он обожал. Рассказывал про нее захватывающие истории: много разных важных особ предлагали ей руку и сердце, но она предпочла целиком посвятить себя сыну и великим делам. В Испании она играла важную роль в обороне Барселоны от франкистов. Сам Поль нес красный флаг во время огромной антифашистской манифестации на Елисейских Полях в Париже. Он показал нам красный платок, который повязал себе в тот день на форменную рубашку цвета хаки и выглядел очень по-военному.

Поль Риттони был крупнее меня и Андрея, но из-за полноты выглядел как-то по-детски. Это был симпатичный голубоглазый мальчик, чем-то напоминавший Муссолини, по крайней мере, мне так казалось: нос у него был прямой, а нижняя челюсть хорошо развита. Тогда я этого не знала, но совсем скоро, буквально через несколько месяцев, такие черты будут очень цениться – как у белокурых, сильных и здоровых арийцев.

Бабушка и Клара Риттони приехали в Сен-Дени в середине мая, незадолго до того, как надежда на то, что французы устоят под натиском немецких танковых дивизий, испарилась окончательно. Так начались наши странные бесконечные олеронские каникулы. Моя мама и тетки были счастливы, что их мать снова с ними, и приняли Клару как лучшего друга. Как и из любого путешествия, бабушка привезла всем подарки (мы с Андреем получили “Трех мушкетеров” Александра Дюма). Но также привезла она и новости – они виделись с моим отцом накануне ее отъезда из Парижа: в июле его должны были призвать во французскую армию.

Делегация молодых Чернушек опять отправилась к мадемуазель Шарль. Теперь нас действительно стало много – пять женщин и шестеро детей под одной крышей. События во Франции приняли трагический оборот, а наша домовладелица была патриоткой – говорили, что ее жених погиб под Верденом. Даже без обсуждения со своим духовником она согласилась открыть гостиную дома Ардебер для бабушки и Клары.

Полю, мне и Андрею поручили перенести в безопасное место к мадемуазель Шарль несколько причудливых ваз, круглых столиков на одной ножке и пыльных гобеленов. Мне было грустно видеть, как они исчезают. Пользы от них никакой не было, но с ними гостиная выглядела как дворец из “Трех мушкетеров”. Потом надо было помочь устроиться бабушке и Кларе. Мы набрали цветов и расставили их в вазы, оставшиеся на камине. Кровати застелили парусиновыми простынями, которыми снабдила нас мадемуазель Шарль. Чемоданы разобрали.

Большая гостиная дома Ардебер была великолепна. Она была достаточно большой, чтобы там поместились две большие кровати из красного дерева, похожие на огромные корабли, и два шкафа, стоявшие друг напротив друга. Один из них – старинный, зеркальный – был единственным местом в доме, где можно было увидеть себя во весь рост. Мне нравилось в него смотреться, особенно когда мое отражение появлялось на фоне розовых цветущих гроздьев и зеленых листьев – в саду за окном зацвел каштан. А если одновременно медленно открыть обе дверцы, то комнату наполняли стайки солнечных зайчиков, кружившихся по комнате в веселой суматохе.

Второй шкаф – массивное сооружение XVIII века из дорогого светлого дерева с резными скульптурами – наша хозяйка наказала держать запертым. И сам шкаф, и его содержимое были настолько ценными, что ее кузен-доктор, отбывая в Африку, забрал ключ от него с собой. Мадемуазель Шарль не сказала, что там лежит, может быть, она и сама этого не знала. Величественное присутствие этого шкафа мы приняли как данность, даже не подозревая, какую опасность он в себе таит.

Я проводила много времени в гостиной у бабушки и Клары, тихонько сидела, пока они болтали, одеваясь и накладывая макияж. Они обсуждали своих парижских друзей и жизнь в “счастливой маленькой коммуне”. В противоположность нашему деревенскому виду Клара выглядела особенно изысканно: тщательно уложенные светлые волосы, белые руки с ухоженными ногтями, покрытыми бледно-розовым лаком. Она относилась ко мне с нежностью – часто сажала к себе на колени и называла “моя дорогая”.

Клара рассказывала нам о том, что с ней было во время осады Барселоны, о том, как она ухаживала за ранеными на поле боя. Однажды она достала из зеркального шкафа и надела наряд цвета хаки. Это был облегающий шерстяной комбинезон – форма женских вспомогательных частей армии Испанской республики. Его полагалось носить с военной пилоткой, что было Кларе очень к лицу.

За спиной у взрослых мы спорили, правда ли, что Клара натуральная блондинка или она осветлила волосы. Андрей, которому всегда было нужно знать правду, утверждал, что такие сияющие волосы, конечно же, обесцвечены. Услышав это, Поль вспыхнул. Это неправда, его мама настоящая блондинка! Обидчивость Поля показалась нам глупой – кому интересно, осветлила она волосы или нет? Главное – что она блистательно красива! Поль объяснил, что его мама не настоящая итальянка – она из Триеста и по происхождению австрийка, что объясняет светлый цвет ее волос.

До войны наша семья с Кларой была едва знакома. Она была протеже семьи Модильяни[26], влиятельного итальянского клана социалистов, с которым бабушка была знакома еще до революции 1917 года. Из разговоров взрослых я поняла, что Клара была замужем за итальянским анархистом Веньеро Спинелли[27]. Веньеро часто приходил к нам в гости в Плесси, но без Клары. Я помню, что это был очень обаятельный молодой черноглазый бородач, он любил раскачивать детей и подбрасывать их высоко в воздух. На звучном французском с сильным итальянским акцентом он говорил об Испанской республике, речи его были поэтичны. В Испании он сражался в рядах анархистов. Однажды, когда я пыталась расспросить Клару о “ее муже Веньеро”, бабушка отозвала меня в сторонку. Как это бестактно! Бедняжка Клара разошлась с Веньеро. Они никогда и не были официально женаты – будучи анархистом, Веньеро не признавал законный брак. И вот теперь он ее бросил, оставив одну с Полем, она в отчаянии. Потому-то бабушка и делила квартиру с ней и Полем, когда началась “Странная война”.

Затем бабушка объяснила мне: если в такой маленькой деревне, как Сен-Дени, станет известно, что Клара не замужем, это может шокировать общественность. Поэтому, если меня кто-то спросит, кто муж Клары, то я должна отвечать, что мадам Риттони давно в разводе, и ничего больше не объяснять. То же самое бабушка сказала Андрею, но мы, договорившись без слов, решили никогда не поднимать эту тему.

Летние гости

Правительство Франции в смятении бежало в Бордо. Париж объявили открытым городом[28], и немцы взяли его 14 июня. Так Гитлер исполнил свое давнее желание – солнечным июньским утром он въехал в Город Света[29], отныне ставший его собственностью. В Сен-Дени, однако, было безмятежно. Белые домики по-прежнему сверкали на солнце, а океан был все таким же синим. Я помню жару и пикники на Диком берегу. В то время Чернушкам было гораздо легче отвлечься, если мы уходили из деревни. Казалось, что огромный пустой пляж всем своим видом говорил: что бы ни происходило в остальном мире, это просто дурной сон.

Единственным, что заставило нас поверить в реальность этой войны, были беженцы, прибывшие в Сен-Дени на двух автобусах поздним утром. Один за другим они нерешительно выходили из автобусов на засыпанную гравием площадь, на яркий солнечный свет. Это были шесть или семь семей из Эльзаса: бабушки с дедушками, родители, много маленьких детей. Темноволосые, в тяжелой зимней одежде, они выглядели очень усталыми. Учитель месье Гийонне пригласил их в пустовавшую школу, в которой с мая не было занятий. Там беженцев накормили наспех собранным обедом.

После обеда мэр Сен-Дени созвал срочное заседание деревенского совета. Было решено распределить беженцев в те дома, которые обычно сдавали отдыхающим. Через несколько дней в Сен-Дени все забыли, что эльзасцы были беженцами – в их глазах больше не было ни усталости, ни страха, и они походили на обычных курортников, которые каждое утро ходят в булочную за свежим хлебом, а после обеда ведут детей на пляж.

Еще одним важным для Олерона событием в те дни стала речь генерала де Голля, которую он произнес 18 июня в Лондоне. Мадемуазель Шарль узнала, что этот безвестный генерал, совсем недавно получивший это звание, добрался до Лондона и собирается обратиться к французскому народу. Может быть, он скажет что-то, что поможет нам заглянуть в будущее? Мадемуазель Шарль позвала Чернушек послушать его по радио, и бабушка взяла меня с собой.

Гостиную нашей хозяйки с тяжелыми шторами из жатого сатина и темный коридор, который вел в нее, я помню гораздо лучше, чем слова человека, который в 1940 году в порыве вдохновения стал живым воплощением французского патриотизма.

На протяжении последующих лет, когда будет казаться, что еще немного, и немцы завоюют весь мир, эти слова превратятся в настоящий манифест. Текст этот будут тайно передавать из рук в руки, а я выучу его наизусть:

<…>

Но разве последнее слово уже сказано? Разве надежда должна исчезнуть? Разве это поражение окончательно? Нет!

<…>

[26] Знаменитый художник Амедео Модильяни также происходит из этой семьи.

[27] Веньеро Спинелли (1909–1969) – итальянский оппозиционер и антифашист. В 1929 году был приговорен к 10 годам тюрьмы, в 1932-м сбежал и укрылся во Франции. В 1940 году сражался в рядах французской армии и после перемирия уехал в США. (Примеч. фр. ред.)

[28] Открытый город – город, который во время войны в силу неизбежного захвата и разрушения провозглашается правительством или руководством страны или города необороняемым. Таким образом город объявляет об отказе от любого сопротивления. Агрессор в данном случае не будет нападать на город и войдет в него без боя. Город объявляют открытым с целью защиты исторических достопримечательностей и гражданских лиц от возможных деструктивных последствий. Статья 25 IV Гаагской конвенции о законах и обычаях сухопутной войны 1907 года запрещает любое нападение на открытый город. Среди городов, объявленных открытыми во время Второй мировой войны, – Рим, Париж, Флоренция, Осло, Брюссель, Афины и т. д.

[29] Город Света (фр. la Ville Lumière) – одно из образных названий Парижа.