Школа смелых: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Будь проклят, кто деда в реку послал! — кричала старуха в черном платке. — Душегуб окаянный!

— Коровы его, вишь, пропадут! А человека не жалко!

— Брюхо ненасытное!

— Сердца-то, видно, совсем нету!

— Какое сердце у кровопийцы! Всю войну душил нас да грабил!

— У него сердце в мошне!

Гнев крестьян приобретал такие угрожающие размеры, что в конце концов Думанов перестал думать о коровах и, пятясь задом, свирепо озираясь, выбрался из толпы.

— Сквозь землю провалиться бы тебе, проклятому!

Несколько парней из тех, что побывали на фронте, яростно грозили ему вслед кулаками.

Долго еще крестьяне не уходили с реки, толковали, как быть, что делать.

Боянка стояла рядом с Калином, бледная как полотно. Калин не сказал ей ни слова, но в глазах его она прочла: «Вот он какой, твой дядя!»

Девочка чувствовала, что общее негодование против дяди касается и ее. Она молча пошла за ним домой, испуганная, дрожащая.

Напрасно крестьяне до вечера бродили по берегу, среди ив. Вода пошла на убыль. Коровы Думанова вернулись домой, живые и невредимые, но бедный пастух пропал без следа. Только на другой день, когда река совсем вошла в берега, утопленника нашли в корнях старой ивы, далеко от того места, где он утонул. Калин вместе с другими ребятами бегал смотреть на него. Деда Пенчо трудно было узнать. Увидев его полные ужаса и мольбы полуоткрытые глаза, Калин понял, за что крестьяне так ненавидят Думанова.

Глава десятая.

Бунт ограбленных

Каждую субботу гимназисты-бистричане приходили в свое село, чтобы взять продуктов и повидаться с родными, помочь им в работе.

Не прошло недели после отъезда Мирки из дому, а она так соскучилась по Бистрице, по дому, по Калину, по всем своим, что еле дождалась субботы.

В этот день, как только кончились уроки, она взяла свою сумку и отправилась в путь с тремя другими девочками-бистричанками. Вскоре после полудня они были уже дома. Увидев Мирку, Калин просиял и засыпал ее вопросами о гимназии. Он очень любил Мирку и тоже по ней соскучился. А Зорка и Андрей принялись ее тормошить, прыгая вокруг нее, как козлята.

Вдруг к ограде, запыхавшись, подбежала соседка.

— Керосин будут в магазине давать, постное масло и брынзу! — крикнула она. — Смотри не прозевай, Христина!

Христина сняла передник:

— Иду, иду!

— Лучше я! — промолвила Мирка, беря в руки сумку с бутылками и глиняной миской.

Сельские власти отвели под магазин, где выдавались скудные пайки, одну комнату в нижнем этаже двухэтажного здания общинного управления. Это здание находилось на площади.

Когда Мирка подошла к широкой двери с замазанными известью стеклами, перед магазином уже вытянулась длинная очередь женщин, стариков и ребят. Хвост начинался на каменных ступенях лестницы и тянулся до самой ограды, к которой лавочник выкатил немытые, провонявшие рассолом кадки.

Осеннее солнце припекало, как в самую жаркую летнюю пору, и почти все женщины были налегке, в платках, только черных: каждая потеряла либо мужа, либо сына, либо брата на фронте. И по одежде было видно, что они перенесли долгую, тяжелую войну. Длинные рубахи выцвели, вытерлись, были рваные, кружева на подолах, связанные когда-то с такой любовью собственными руками, пожелтели и обвисли, короткие присборенные юбки и передники, когда-то яркие, цветные, теперь выгорели, обносились, черные безрукавки вытерлись. Большинство женщин были босы или в царвулях[19] на босу ногу. А одетые по городскому — главным образом девушки — и вовсе обносились. Их потертые платья из дешевого бархата или ситца просвечивали и пестрели заплатами на локтях и на спине. Мирка в своем черном сатиновом гимназическом халатике с белым воротничком выглядела среди них опрятной, хорошо одетой. Сначала она подозрительно поглядывала на женщин, стараясь догадаться, не знают ли они чего о ней, но никто не обращал на нее внимания. Все глаза были устремлены на двери и окна магазина.

— Известью замазали, чтоб не видно было, что внутри делается, как они воруют! — злобно прошептала женщина с большой родинкой на носу.

— В управлении все крадут, а начальники — больше всех!

Над очередью стоял гомон. Женщины жаловались друг дружке на свою горькую долю — муж с фронта не возвращается, писем нет, — ругали власть и засуху, сетовали, что конопля в этом году тощая, ребятишкам на рубахи и то не наткешь: сейчас-то они нагишом в пыли возятся, а вот как зима нагрянет! Две толковали о том, что кур кормить нечем, с голоду дохнут. Сушь стояла страшная.

Прошло полчаса, с тех пор как Мирка встала в очередь, прошел час, а дверь магазина оставалась запертой. По площади, изрезанной следами колес и лишь кое-где мощенной каменными плитами, тарахтели телеги и повозки, поднимая тучи пыли и заставляя женщин закрывать рот. А дверь магазина была по-прежнему на запоре.

— Как они бока себе не отлежат, чинуши окаянные! Эй, Коцо, отворяй! — крикнула одна из тех, что стояли у самой двери. — Погодите, вернутся наши мужья, они вам покажут!

[19] Царвули — остроносые самодельные чуни из сыромятной кожи, привязанные к ноге длинными узкими ремешками.