Король улиц начал громко и официально, словно оратор – все молчали и слушали его:
– Друзья мои, с нами поступили нагло, вызывающе и глупо. Причем это сделали наши псевдопартнеры из клуба, на который мы угрохали кучу средств и людских ресурсов. Эти ебаные обормоты поступили недальновидно… прежде всего для себя. Не вижу смысла затягивать с возмездием за неповиновение, – Трофим медленно бродил вокруг стола, активно жестикулируя. Вершинин оперся об стену, сложил руки на груди и слушал Трофима, насупившись. Главарь продолжал с еще большей энергией и энтузиазмом. – Нужно быть больным на голову, чтобы, будучи слабым, зависимым, безынициативным и беспомощным, умудриться перечить… затевать ссору с нами, полноправными хозяевами этого чертового городишка! – Трофим ощущал себя монархом, чья империя достигла рассвета. – Они заслуживают самого страшного и изощренного наказания. И пусть это будет уроком для всех и для каждого, что перечить нам – это преступление, которое карается высшей мерой наказания, – Трофим неистовствовал, красноречия и фантазии у него было хоть отбавляй. Позабыв о ночной расправе, он предвкушал предстоящую. – Но сначала мы сдерем с них все деньги и весь оставшийся товар до последней песчинки! В общем, план такой…
Трофим изложил свой план четко и быстро – ему не терпелось начать действовать: он жаждал крови. Все было объяснено доходчиво. Все мотали головами, одобряя порядок действий. В мыслях у этих людей было только то, как угодить начальству – думать и заявлять о возможных последствиях и обстоятельствах, которые могли полностью или частично разрушить планы Трофима, никто не желал. Кроме одного человека. Пока все соглашались, предусмотрительный и проницательный Никита многого не одобрял и терпеливо ждал, чтобы высказать свои опасения. Подобные непредсказуемые действия Трофима мигом могли поменять весь расклад сил – не всегда в его пользу. Он никогда не ограничивал себя рамками, но не мог не оставить своего фирменного подчерка. Это и не нравилось Никите, который молча покачивал головой, всем своим недовольным и обеспокоенным видом показывая, что он не принимает плана.
Вершинин видел Никиту первый раз в жизни, но уже проникся к нему сожалением, ведь 17-летний пацан, у которого еще губы не обсохли от мамкиного молока, зарывал себя в яму, связавшись с такой компанией, пребывая в криминальном мире, живущем по своим жестоким законам, среди алкашей, наркоманов, фанатиков, убийц и насильников.
Никита Зотов выделялся из всех присутствующих свежим видом, ярким и выразительным взглядом, отменной дикцией, чистым лицом, здоровым телом, острым умом и отсутствием боязни возразить Трофиму. Казалось, что он попал сюда случайно, что все это не его, что он здесь чужой.
Зотов был щуплым и невысоким. С первого взгляда в парнишке выделялись: стальной стержень, жесткая хватка, подвешенный язык и интеллект явно выше среднего. Зотову постоянно хотелось что-то делать, суетиться, активничать – неважно, в какой области это будет, куда будет направляться эта энергия – он был сфокусирован на своем опасном деле. Явно его стремление казаться взрослым или как можно скорее им стать переросло в манию. Он пересилил самого себя, прыгнул выше головы: ему чуждо все, чем живут обыкновенные пацаны его возраста. Бывали моменты, когда упущенный период беззаботного взросления напоминал о себе: в такие моменты Никите было грустно, он чувствовал душевную пустоту, ощущая себя машиной, угнетающей собственную личность. Однако эта же машина в сотый и в тысячный раз уничтожала в себе ребячество и желание вернуться, зажить как все.
Никита выделялся крепким здоровьем и отсутствием недугов, которыми могли похвастаться остальные. Зотов был худым, ноги и руки были костлявыми и хрупкими, однако кое-где отметилось половое созревание: широкие плечи плавно переходили в узкий торс и необъемные бедра. Зотов обладал широкой шеей с ярко выпирающим кадыком. Шея держала на себе небольшую, зато умную голову. Никита Зотов был блондином. Иногда он зачесывал свои волосы в сторону, а иногда ничего с ними не делал, и они, будучи не больно короткими, свисали с головы, укрывая затылок и уши, доставая чуть ли не до глаз. Со светлыми волосами гармонировал и чуть ли не белый цвет кожи, которая почти потеряла способность менять свой оттенок из-за загара. На бледном лице Никиты выделялся большой рот, обрамленный жирными губами. Мало кто видел улыбку Никиты, потому что он всегда был серьезен и погружен в себя. Его взгляд проникал во все и во всех (аж до дрожи и недоумения): узкие темно-карие глаза не мешали выразительному взгляду. Жирные брови, в отличие от светлых волос, были черными. Чистое лицо рано повзрослевшего пацана заканчивалось широким и твердым лбом, который демонстрировал пробивной и жесткий характер его обладателя. Большие уши были оттопырены; щеки на узком личике не выпирали; острые симметричные скулы заканчивались небольшим и ровным подбородком. Нос у Никиты выпирал далеко вперед, казалось, что он был немного сдвинут влево, словно когда-то его серьезно сломали; переносица была узка, а ноздри наоборот широки.
Чудо в перьях вместо того, чтобы гулять, веселиться, цеплять девочек, наслаждаться свободой и беззаботностью, ходить в школу, делать уроки или не делать их (кому как нравится), вращалось среди опаснейших преступников, занималось самым жестоким и беспощадным бизнесом в мире. Это просто не укладывалось в голове у тех, кому когда-либо приходилось слышать историю Никиты Алексеевича Зотова или лицезреть его самого.
– Нет! – не выдержал тогда Зотов. – Это все, конечно, круто… но никуда не годится. Здесь все равно куча недостатков.
В этот момент обсуждение гениального (по мнению большинства) плана Трофима резко прекратилось. Все замолчали и с опаской разом глянули на Никиту. Даже Вершинин невольно напрягся.
– Наверняка там повсюду куча камер, а у нас привлекающий внимание транспорт, у которого не прикрыты ни марка, ни номера. Как только вы выйдете из клуба, все сразу увидят ваши разъяренные морды. Пока вы будете крутить фарш в клубе – если, конечно же, люди там не смоются еще до вашего прихода – машина бросится в глаза куче народа: место ведь популярное, проходное, особенно ближе к вечеру. А вдруг внутри охрана, которая только вас и ждет? И тогда вам крышка. А как назад?! Вас должно быть трое или даже четверо – неясно, как вы все вместитесь в машину. Куда главаря-то положите: в багажник или на колени к вам он сядет?! Поверьте, таких вот мелочей много, так что извольте повременить и немного над этим подумать, – произнес Никита с нотками гордости в голосе от спланированного ответа… и презрения к двум участникам сходки как минимум.
Это самое несогласие, неповиновение, постоянное желание возразить и пойти всем наперекор со стороны Никиты Зотова, много бравшего на себя, всегда раздражало Тимоху. Он считал, что молодчик нагло, открыто и развязно метит на давно забитое Тимофеем место Трофима. Якобы Никита лижет Трофиму задницу, пригревшись под крылом главаря, вместо того, чтобы пахать на благо предприятия, как лошадь по имени Тимофей. Подобное поведение выводило Тимоху из себя. Он все время искал повод публично рассориться с конкурентом и обратить все внимание на себя как на доблестного и принципиального цензора, который всеми способами пытается избавиться от инакомыслия и противодействия, подрывающего идеально строгую и отлаженную атмосферу в организации, для которой такие вот возражающие кадры, предлагающие альтернативу и тормозящие весь процесс, чреваты провалом и разрушением системы… причем изнутри. Трофиму же нравилось смотреть, как негодует ярый карьерист и двуличная подлиза Тимофей.
Тимоха не мог допустить, чтобы Зотов своим появлением продолжил отдалять его от заветной цели – единоличного руководства Трофимовским спрутом. Вот он и бесился оттого, что мелкий вечно сует нос в их дела. Когда Зотов с вполне серьезным и официальным видом назвал недостатки плана Трофима, по логике должен был возмутиться сам автор плана. Вместо этого его заместитель сначала нервно кусал губы, потом громко хрустел пальцами – приказы не обсуждают, а выполняют – и не выдержал…
– Вот, значит, как ты заговорил! – вскочил Тимофей. – Птичка ты залетная! Пришел сюда, чтобы все нарушить, всех нас рассорить или сдать?! Трахнуть и смыться?! Да мы тебя быстрее со свету сживем, предатель! – Тимофей черпал негатив, словно из воздуха, ибо Никита молчал, раздражая противника только своим видом. Тимоха стал кидаться на него – Влад придерживал своего разбушевавшегося товарища. Сильно Тимоха не любил Никиту… и не он один. – Не смей даже заикаться о недостатках – их нет! И никогда здесь не было и не будет! Ты их себе придумываешь, делаешь это нарочно, всем нам на зло, чтобы заложить нас. Ты ничего не получишь, гнида проклятая! Думаешь, что в одиночку сможешь нам противостоять?! Да ты скорее сдохнешь, рта не открывая – тебя раздавят как таракана. Ты здесь никто и всегда будешь выскочкой. Умрешь ты страшной смертью, Зотов, и никто, слышишь, никто и никогда о тебе не вспомнит! Не дорос ты, чтобы нами командовать, чтобы осуждать и корректировать наши планы! Ты должен молиться на нас, плевки наши слизывать за то, что тебя не пришлепнули в первый же день, что все еще живой, но, чую я, после такого это явление временное… Готовься к своему концу – он обязательно придет! Уебка мы пригрели! Оборачивайся теперь! Втащить бы тебе, дятел…
И тут Тимофей кинулся в сторону Никиты. Последний был готов увернуться от него и мигом нанести обидчику несколько ответных ударов по болевым точкам, после которых Тимофей растянулся бы на полу и не вставал бы еще несколько недель, но этого не случилось, ведь Влад успел схватить того за одежду. Даже в этом положении Тимоха тянул руки к Зотову, скалясь и извергая жесточайшие маты, от которых уши в трубочку сворачивались. Но вся эта ссора должна была иметь конец, и он наступил… И Тимоха, и Трофим, и Зотов, и даже Вершинин сделали из этого свои собственные выводы.
Трофим больше не мог выносить поднявшегося шума от назревающего петушиного боя, поэтому спокойно, не поднимаясь с кресла, достал свой пистолет и выстрелил пару раз в потолок с командным криком:
– Отставить!!!
Приказ вкупе с двумя оглушительными выстрелами, от которых с потолка посыпалась штукатурка, был ошеломляющим. Все мигом стихло: все заткнулись, повернувшись в сторону главаря и узрев его недовольное лицо. Еще во время разговора Трофим будто читал мысли присутствующих, в особенности Тимофея и Никиты. Единственный, кто не был молчаливой и бесхребетной чернью, не имеющей своего собственного мнения о всей ситуации, был Никита Зотов, чего Трофим не мог не оценить по достоинству. Главарь прекрасно видел откровенный и наглый подхалимаж со стороны Тимофея.
Королю улиц уже толком надоели скучные лица своих подчиненных, которые боятся что-либо сказать главарю, поправить его или возразить: они только соглашаются и кивают. Люди Трофима просто впадают в ступор при виде своего начальника, прекрасно осознающего, что только жестокостью он может сохранить порядок в своем мире, в своей организации, в своей системе, оставаясь для всех объектом страха и беспрекословного повиновения. А если показаться более снисходительным и сговорчивым, то это будет воспринято как слабость и неспособность контролировать людей. При таком раскладе Трофима могли тут же съесть им же собственноручно выращенные и воспитанные монстры в человеческом обличии – странно, но Трофима забавляло собственное бесчеловечие, от которого он не хотел отказываться.
Вожак стаи понял, что благодарный ребенок в лице Никиты, которого пригрели здесь, так заботился о деле и о своем главаре.
– Остынь, Тимоха! – прозвучал отвратный бас Влада.
Трофим поднялся с кресла, не выпуская пистолет из рук, вздохнул, прошелся по комнате и застыл у окна, подмигнув Вершинину, мол, смотри, как я сейчас разрулю ситуацию.
– Так-так! Вот, значит, какое дело вырисовывается. Вот как все вы думаете! Это нужно исправлять! Развели тут беспорядок – я за вас возьмусь…
Первым набрался смелости Тимофей, который стоял с раскинутыми руками посреди комнаты и сканировался злобным взглядом Зотова – Тима хотел было открыть рот и начать оправдываться, но главарь его прервал:
– Только не надо говорить мне, что он первый начал. Тима, сопливый ты урод, набросился ни за что на пацана. А ведь Никитос прав (этот ответ поразил и разозлил Тимоху) – не все так гладко и идеально, как мне показалось. А вы, засранцы, даже не сообразили, что надо бы об этом сказать. Поэтому, если взглянуть немного с другой стороны, получается, что именно ты, Тимофей, попадаешь под описание этого самого гниды и предателя, который мешает нам. А-а?! Разве это не так, м-м-м?! Чего молчишь, говно?! Под это описание подходишь именно ты! И я обязательно приму меры, чтоб ты получил по первое число! Довыебывался!
Возбудитель порядка Тимоха давно заслуживал своеобразной профилактической беседы или чего похуже – этого человека нужно было припугнуть, задвинуть, но он все равно вылезет, подумает над случившимся и станет еще злее.
Тимофей побледнел, услышав нападки рассвирепевшего Трофима, глядя то на него, то на пистолет в его руках.
«Что, Тимоха, доигрался?! – думал Тимоха. – Надеюсь, не догадается, куда я мечу. Но ничего, ты еще уйдешь с моего пути, но сначала я расквитаюсь и уберу мелкого. Даю слово!» – он злобно поглядывал на Зотова, раздумывая, как он расправится с конкурентом, который любит выпендриваться, а затем умело прикрывается за спиной начальства.
Трофим продолжал вещать:
– Я, пожалуй, прощу тебе твою сегодняшнюю вспыльчивость, но учти, что она была необдуманна. Сочти ее, Тимоха, за свою слабость. Я дам тебе время подумать над этим, но это в последний раз, – после этих слов сгущавшиеся над Тимохой тучи пропустили луч надежды – кровавая расправа над ним пока отменена.