Вершинин продолжал с ужасом рассматривать комнату: обстановочка была мрачноватая и пугающая, особенно для здорового и полноценно живущего человека. А ведь тут не только употребляли, но и производили, хранили. Погреб, на который ранее совершенно случайно бросил взгляд Лешка, был просто напичкан ингредиентами для производства зелья. Всюду валялись косяки, коробочки из-под таблеток, разодранные пакетики с остатками смертельного белого порошка, под ногами хрустели стеклышки и одноразовые пластиковые шприцы.
А этот нестерпимый запах, от которого закладывало нос и слезились глаза, заполонил все вокруг. Резкий, неприятный, химический. Говорят, от таких запахов дебилом становишься. Встречное влажное дыхание этого прогнившего дома тоже стойко обосновалось – хуже, чем запах хлорки в больнице.
Стены без обоев, разрисованные и измазанные, обожжены в некоторых местах. Простейшая отделка напрочь отсутствовала: все медленно гнило, рушилось, ломалось, приходило в негодность. Чтобы вернуть этому месту прежний вид (притон одновременно становился и кладбищем, и приютом, и свалкой, и полигоном, который в любой момент мог взлететь на воздух), нужно было потратить целое состояние, а чтобы это место потеряло свой нынешний дух и прекратило привлекать к себе особо опасных членов общества, его проще было снести или сжечь, что давно хотели и местные жители, и волонтеры, и правозащитники, и борцы за здоровье нации. А тем временем место «процветало».
В комнате напротив было тесно и сыро как в густом лесу. Около окна на крюки, привинченные к облезлому потолку, был подвешен большой полог, сырой и вонючий. Сквозняк загадочно колыхал его, пронося через весь дом запах клопов и немытых постояльцев. В тесной комнатке сейчас ютились человек 15-20, если не больше. Для того чтобы войти в эту ядовитую муть, надо было сделать над собой огромное усилие, оторвать ногу от скрипучего и липкого пола и ступить вперед. Народ в комнате представлялся Леше хаотично разбросанными трупами. Мутные взгляды людей, прислонившихся к стенам или лежащих на полу и матрасах, то и дело бегали по Вершинину, выглядевшему как свежая банка йогурта, которую поставили в холодильник, где уже давно все протухло.
Тимофей продолжал мучить Леху и держать его голову так, что тот, не отрываясь, смотрел на антураж комнаты. На полу почти вплотную к нескольким разваленным тахтам, каркасу сетчатой кровати и единственному покосившемуся креслу были расстелены грязные провонявшие матрасы, на которых места свободного не осталось от следов, оставленных продуктами жизнедеятельности человека. Матрасы предназначались для тех, кто не успел занять хоть какую-нибудь мебель. Кто не успел занять матрасы – располагались прямо на полу. Кому-то и таких лежачих (это сугубо по состоянию) мест не доставалось – такие сидели в углах и в проходах, прилипнув к холодным стенам.
Движняк на этой свалке еще тот, но не сейчас – в это время желающих маловато: никто не желал светиться здесь днем. Здесь те, кто ждал своего часа, своей дозы, или те, кто не смог со вчерашнего унести отсюда ноги. Весь аншлаг ночью – все прибегают: и нарики, и Трофимовские, и алкашня, и местная шпана. Тут с крутыми и дорогими клиентами работать не привыкли, поэтому все как в нецивилизованных джунглях.
Леха пристально разглядывал обитателей притона. Бледные опухшие мужчины сидят на диване, словно грибы, выросшие на пеньке в чаще. В единственном кресле разлеглась полуголая разбухшая девица, лениво смотрящая в стенку. На сетчатой кровати, повернувшись к пологу, лежали, словно в узел завязались, совсем еще молодые парни и девочки, худые и израненные, – Вершинин недолго рассматривал их спины. С остальными был полнейший беспорядок. Все сидели и валялись: кто схватившись за плечи, кто – за руки или голову, кто спал, кто уже очнулся и боязливо сидел, обняв ноги исколотыми руками, а кто-то свернулся калачиком и лежал, вздрагивая и ворочаясь, будто змеи, а кто-то и вовсе уткнулся в угол, закрыв лицо грязными ладонями. Слышались стоны, невнятные разговоры в бреду. Почти не наблюдалось движения в этом месиве: редко кто шелохнется, кашлянет, сплюнет или еще чего. В комнатушке дурман, хоть падай, обстановка дикая, словно в загоне у домашнего скота. А чуть что заболит или кому-то чего не достанется, шум поднимется еще тот – вплоть до драк, поножовщины и убийств.
Мир этих людей ограничен несколькими квадратными метрами этой комнаты, возможно, площадью первого этажа данного строения – это не мир в мире, а мир сам по себе. Мир низкий, мир тесный, как гроб, но для живущих в нем он всеобъемлющий, существующий по своим законам. Где-то далеко (за стенами притона) мир конкретный и такой же жестокий, от которого сломя голову эти люди и убежали: этот мир с молодыми и старыми, богатыми и бедными людьми, заложниками проблем; там мир с модными и чмошными клубами, предателями и друзьями, с элитной наркотой и синтетикой.
Тут уже давно все размыто и похерено. В здешнем мире нет ни грешников, ни святых, ни воров, ни проходимцев. Есть только четкие законы выживания – с товаром, дилерами и клиентами. Нет истины, нет уверенности ни в чем, даже в том, что завтра вообще наступит, если у тебя нет денег или возможности принять. Подобный мир возникает там, где люди начинают легкомысленно играть со своей жизнью, поддаваться на соблазны и утопать в собственных грехах. И в этой самой игре оформляется главный, никому и ничему не подсудный закон – это право пока-еще-человека играть в эту опасную игру, которую он сам для себя выбрал, и получать от нее все, что заслужил. А заслуги всегда сводятся к одной парадигме: продолжительность жизни человека, пристрастившегося к употреблению наркотиков, очень невелика – кому как повезет. Выбираются единицы.
Каждое смертельное зелье уникально: у каждой отравы свой состав, свои эффекты и свои последствия – вот что значит уйти из жизни изящно. Глаза разбегаются от обилия вариантов, в частности от передозировки (тут все зависит от частоты, давности приема и типа наркотика): один оставляет следы от уколов, другой нет; места инъекций одного гниют сразу, другого – долгое время остаются практически незаметными; один вызывает торможение реакций вплоть до зависаний, другой – гипервозбуждение с нарушениями сна; даже от одного и того же наркотика зрачки могут как расширяться, так и сужаться, не реагируя на свет. С ума можно сойти! Но у всех есть одно общее свойство – все это чудовищно плохо и… смертельно.
«И как я только мог с этим играться?!» – думал Вершинин.
Если бы Лешу спросили несколько лет назад, зачем он балуется наркотой, то он бы ответил: «Просто покайфовать, почувствовать себя другим! Это же крутяк!»
Здесь на подобный вопрос отвечают отнюдь не так:
– Что ты чувствуешь, когда принимаешь?
– Чувствую себя обычным человеком. Ничего не болит. Кайфа давно уже нет. Через час все будет болеть снова… Я колюсь, чтобы быть как ты…
Вот так-то!
– Что же это? – внезапно спросил сам у себя Леша Вершинин, удивленно бросив взгляд в сторону двух парней, спинами прижавшихся к стенке рядом друг с другом и запрокинувшими головы. Вершинин вытаращил на них глаза, не веря тому, что он видит.
– Точно вмазаться не хочешь? – ради хохмы спросил у него улыбающийся Тимофей.
– Нет! – огрызнулся Вершинин и медленно стал подбираться к пацанам, чтобы присмотреться к ним получше и убедиться в том, что глаза ему не врали: либо это галлюцинация от сваливающего наповал дурмана в доме, либо реальность и совпадение.
Леша приближался к наркоманам гусиными шажками, изучая, казалось, знакомые лица – одно так точно. Подобравшись ближе, он опешил от увиденного:
– Ну ни хуя себе! Что б я сдох! – удивлялся Вершинин, глядя на замученного молоденького паренька, который сразу отключился от принятой дозы, буквально стал овощем, хоть по щекам его дубась со всей силы, хоть водой обливай. Рядом с Вершининским знакомым, положив голову на плечо соседа, в такой же позе полумертвого наркомана сидел рыжий короткостриженный парень.
Вершинин лицезрел перед собой своего одноклассника и злостного должника Олега, того самого, кого Леха сегодня побил на улице, прочитав ему нотацию. Вот сейчас все окончательно прояснилось. Вершинин разглядывал обездвиженного наркомана Олега и улыбался оттого, что раскрыл его зловещую тайну. Улыбаться сейчас, конечно, было неуместно, но в присутствии Олега Вершинин всегда вел себя надменно, в каком бы состоянии собеседники не находились. Трофим и Тимоха наблюдали за этим с недоумением.
Значит, Олег брал в долг и спускал все деньги на наркоту, прозябая здесь чуть ли не каждый день. У Лехи аж в голове не укладывалось!
– А-ха-ха-ха, – тихонечко заржал он. – Ну привет, браток-должничок! Как я удивлен. Нет, как я рад увидеть тебя именно здесь, ведь твоя тупиковая и никчемная жизнь именно так и должна кончиться. Это идеальный вариант – как раз для тебя, Олег, – тот действительно пал ниже плинтуса, хотя и положение Вершинина сейчас было далеко не завидным. – Почему я не догнал об этом раньше? Блин, дал денег на наркоту. Да уж, удачно вложился… будто в прежнего себя – проспонсировал наркодельцов. Эх, Олежка, с твоей-то слабой головушкой ты стал легкой добычей. Здесь твое место. Черт, врагу не пожелаю…
В этот момент сидящий на полу перед мажором Олег раскрыл свои затуманенные глаза и узрел тот самый кошмар, который ему приходилось время от времени переживать. Олег вздрогнул, когда признал перед собой Алексея. Паренек лишился дара речи от такого страшного и реалистичного глюка.
Леха продолжил стебаться над Олегом:
– Ха, парень! Можешь долг не отдавать! – прокричал он Олегу, а тот лишь раскрыл рот, чуть повернув голову в сторону. – Ты это заслужил. Отработал деньжата, порадовал меня, – разъяснил причину прощения долга Алексей, понимая, что из него теперь вряд ли что-то выбьешь (даже продажа Олега на органы для погашения долгов будет недейственной, ибо парень постепенно угробит все внутри себя). – Может, – задумался Вершинин, – все это тебя чему-нибудь научит, но сколько бы раз я не вбивал в твою голову простые вещи, ты все равно меня не понимал. Вот и сиди здесь и загнивай. Тебя только могила исправит – не игла и не красный аттестат. Но сколько же ты бабок спустил на этот яд… просто пиздец! – жестко подытожил Алексей. Напоследок он помахал ему, а затем поднял свою ногу, поднес ее к подбородку Олега и носком кроссовка легонечко закрыл его раскрывшуюся пасть.
– Ладно, – кончилось терпение у Трофима, – хорош тут воздух пинать! Влад, Тимоха – за стволами! А ты, Вершинин, пойдешь со мной наверх. Вы тоже подтягивайтесь.
Трофим толкнул Вершинина в сторону лестницы. Они стали подниматься на второй этаж, а внизу, рядом с Олегом, сидел еще один знакомый нам персонаж. Это был тот самый Рыжий, что шлялся поздней ночью по кварталам и забегаловкам вместе с Трофимом в поисках добычи – этой добычей стали Тихомировы. Леха этого не знал, а даже если бы и знал, то понял бы, что Рыжий и без того получил по заслугам: его жизнь давно уже кончена, она перешла в стадию гниения и угасания, что уже невозможно было остановить. Получил, видимо, мелочи за проделанную ночью работу.
Наверху было светлее и теплее. Никого постороннего там не было и в помине – для обитателей первого этажа лестница напоминала отвесную скалу, по которой никто взбираться не осмеливался. В комнаты на верхнем этаже не заходили – боялись, что ненадежный пол провалится вниз из-за сгнивших перекрытий, но одна комната на втором этаже выглядела прилично, ибо была предназначена для заезжих гостей особой важности: наркоторговцев и прочих барыг, людей Трофима, которые заглядывали сюда как на перевалочную базу, посмотреть, как идет бизнес. Одним словом, помещение для встреч и важных дел.