Немой набат. Книга третья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— А когда письма написаны?

— В середине девяностых. Куницына с нами уже нет, почивает в горней обители.

— И только сейчас опубликовали? Почему?

Степан Матвеевич молча развел руками, смешно сморщив свой слегка искривленный нос.

Аналитик поднял разговор на такую высоту, что дебатировать по частностям было уже не солидно. Снова настала «гастрономическая» пауза. И видимо, для того, чтобы приземлить тему, Степан Матвеевич сказал:

— Раз уж мы задели Яковлева, то поведаю-ка я вам забавную арифметику. Была знаменитая «пятерка из Кембриджа» — советские шпионы во главе с Кимом Филби. Но любопытно, что в те же годы — пятидесятые — в Колумбийский университет Нью-Йорка, перед главным кампусом которого огромная скульптура «Альма-матер», уехали учиться пятеро русских: Яковлев — из ЦК, под прикрытием, легендированный, Калугин и еще один кагэбэшник плюс два гэрэушника. И все пятеро впоследствии стали американскими шпионами или агентами влияния. Счет: пять–пять.

Но неожиданно обнаружилось, что не все хотят приземлять застольную беседу. Словно руку на школьном уроке, поднял свой бокал генерал, и Синягин оповестил:

— Слово просит Генштаб, военная аристократия. Петр Константинович Устоев.

Когда гости, рассевшись по своим местам за столом, оглядывали друг друга, Вера заметила, что генерал как-то очень уж пристально стрельнул в нее глазами. Именно стрельнул — это слово пришло на ум не потому, что смотрел на нее человек военный, нет, взгляд был быстрый, как бы мимолетный, но — словно выстрел. Она тут же забыла об этом, однако женщина всегда остается женщиной, и через какое-то время Вера подумала: «Он так и будет стрелять в меня глазами?» Но генерал больше ни разу не взглянул в ее сторону. И когда начал говорить, когда все смотрели на оратора, а он, как это принято, периодически обводил взглядом сидевших за столом, тоже не взглянул на Веру, скользил глазами мимо, их взгляды не встретились.

А говорил он о фактах весьма интересных.

— Степан Матвеевич затронул тему, которую невозможно оставить без внимания. Но продолжу ее в ином ракурсе. — Устоев говорил спокойно, веско, по-генеральски. — В русской истории останется навсегда позорный факт. В 1992 году, в первый год новой России, по Красной площади парадным шагом прошел тогдашний директор американского ЦРУ Роберт Гейтс, заявивший корреспондентам, цитирую дословно: «Я совершаю одиночный парад победы. Мы прекрасно понимали, что СССР можно было взять, только организовав взрыв изнутри». — Обвел глазами притихших, даже ошарашенных слушателей и выстрелил, словно ракетой: — Благодаря новейшим вооружениям наша армия по своей мощи не уступает американской. Как было в СССР, баланс вооруженных сил с США полностью восстановлен. Но гарантирует ли паритет сил безопасность России, если учитывать замыслы гейтсов?

И умолк.

Вопрос был слишком серьезным, чтобы откликаться на него сразу. Повисшая на веранде тишина длилась дольше общепринятых застольных правил. Синягин на правах хозяина взял нить разговора в свои руки:

— Петр Константинович, ты поднял такую тему, что в лоб, вот за этим столом одолеть ее невозможно. И я зайду на нее как бы сбоку. Спору нет, обеспокоенность твоя понятна, но поведай-ка нам сперва, какие настроения вообще царят в генералитете.

Устоев несколько секунд медлил — видимо, обдумывал ответ. Начал неожиданно:

— Год назад настроения были смутные, я бы даже сказал, отчасти тревожные.

— Тревожные? — эмоционально, непроизвольно всплеснула руками Раиса Максимовна. — Да как же так! Армия-то у нас теперь такая, что не трожь. Вы же сами сказали. И у народа в великом почете.

Генерал мягко улыбнулся, и при улыбке его лицо преобразилось, стало добродушным, приветливым.

— Да, Раиса Максимовна, тревожные. Мы не текущим днем живем, особое почитание военным человеком вопросов стратегии обязывает заглядывать в завтра. Но что мы видели «в завтра» год назад? — Местоимение «мы» указывало, что генерал не личным мнением делится, а говорит как бы от лица военной верхушки. — Да, Верховный главнокомандующий уделяет огромное внимание Вооруженным Силам — и по части оснащения, и с точки зрения заботы о людях. Известно, у военного человека не должно быть проблем — перед ним только задачи, которые он обязан решить. Армия наша близка к этому идеалу. Такого престижа мое поколение еще не знало. А уж если сравнить с позором девяностых... Но!.. В двадцать четвертом году предстоял транзит власти, и кто станет следующим президентом? Мы помним, как парадные расчеты маршировали по Красной площади в полевой форме, — я на себе это оскорбление испытал, — а Верховный принимал парад сидя.

— Путин на нынешнем Параде Победы тоже сидел, — не упустил возможность подколоть Степан Матвеевич. — Что вы на это скажете?

Устоев сказал четко, но так четко, что в его интонации нетрудно было распознать осудительные нотки:

— Я не вправе комментировать действия Верховного главнокомандующего... — И продолжил отвечать на вопрос Синягина: — Так вот, Иван Максимович, была тревога за 2024 год. Мы знали, как к транзиту нашей, — сделал ударение на «нашей», — власти готовятся за рубежом. Минские события — цветочки по сравнению с ягодками, которые для нас выращивали. А что армия? Последний министр обороны СССР Шапошников писал, как в ноябре 1991 года — обратите внимание на дату! — Горбачев вызвал его и сказал, цитирую дословно: «Наиболее приемлемый выход из кризиса такой. Вы, военные, берете власть в свои руки, сажаете удобное вам правительство, стабилизируете обстановку и потом уходите в сторону». Короче говоря, второй ГКЧП по наущению главного лица в государстве. Вот вам Горбачев!

— ГКЧП! А вы знаете, что в тот день «Лебединое озеро» стояло в телевизионной программе? Вот чудеса! — оповестил всех Синягин. — Извини, Петр Константинович, что перебил.

Генерал кивнул в знак принятия извинений и продолжил:

— Сегодня нечто подобное исключено, армия вне политики... Думаю, Иван Максимович, я объяснил истоки наших прошлогодних тревог. Ныне их нет. После обнуления президентских сроков Путина транзит власти отменяется. Не только военные — вся страна вздохнула с облегчением, на душе отлегло, словно гора с плеч.

Видно было, что Синягин очень доволен. Однако продолжил подначивать:

— Но крапленые карты Гейтса — доху ему на рыбьем меху! — все еще в рукаве. Как все же при помощи армии гарантировать страну от взрыва изнутри? Уж на что СССР монолитом партийным был, а взорвали... Как этих гейтсов на место поставить?

— Это вопрос не к генералитету. Могу изложить только личную гражданскую позицию.

В очередной раз над столом нависла тишина. Генерал коснулся очень глубокой темы, и его мнение интересовало всех. А Устоев снова обдумывал, что и как сказать. Начал опять неожиданно:

— Вы, Иван Максимыч, правы в том, что этот вопрос в лоб не взять, потому и зашли на него сбоку. А я зайду с другого боку. — Сделал паузу. — Повторю, это мое сугубо личное мнение... Когда будет очередной парад на Красной площади, Владимиру Владимировичу надо бы подняться на трибуну Мавзолея. Представляю, какой немыслимый вой будет за рубежом, а в наших, родных пределах и вовсе бешеный. Есть кому покричать. Ленин! Сталин! Ждите репрессий! Уйму пальмированных фото выложат. Но Владимир Владимирович поднимется на Мавзолей как на архитектурную святыню, к подножию которой наши деды швыряли поверженные фашистские штандарты. — Прибавил голоса. — Как на традиционную трибуну вождей великой державы! И никаких! Как сказал в ответ на угрозы один из героев прежних эпох: «Здесь стою. И стоять буду». Президент России, презирающий истерику недругов и стоящий на Мавзолее, — это знак политической силы, а вовсе не антидемократический символ.