Немой набат. Книга третья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Дмитрий, вопрос о твоем назначении главным редактором газеты, о которой я говорил, согласован с Бобом.

15

Из-за пандемии свой апрельский юбилей Иван Максимович Синягин сперва отложил до лучших времен, а потом, как ни досадно, и вовсе, говоря его крутым слогом, похерил. Однако к осени, когда заразная ковид-хворь поутихла и карантинная горячка слегка улеглась, все-таки решил круглую дату отметить. Семьдесят лет раз в жизни бывает. Для делового человека, не чиновника — у них выход на пенсию словно рубикон — семьдесят лет возраст очень интересный. Вроде бы уже с горы поехал, на мафусаилов век замахнулся, но силенок еще невпроворот, планов ни на малость не убыло. А уж что до жизненной сноровки, до кладезей опыта и широты знакомств — пожалуй, самая-самая вершина, любому мозги вправит, бизнес свой крепко в руках держит, до запятой знает. Вот и Синягину не приходилось раздумывать, чем развлечь подступающую старость, — весь в делах-заботах.

О канувшем в прошлое пропущенном юбилейном торжестве он сожалел. Хотел широко размахнуться, помимо родственных душ, созвать для престижа и контрагентов, пусть раскинут умом, с каким тертым калачом, с каким волком травленым ведут бизнес. Но — не судьба. И теперь подумывал юбиляр просто о дружеской встрече с людьми, близкими по духу. Их тоже было немало, однако не звать же всех под гребенку. И не в числе дело, у Ивана Максимовича был свой, особый счет, который учитывал не общественный, финансовый и прочий вес человека, а некие самим Синягиным привечаемые личные свойства.

Не ясно было сперва и где собрать друзей. Рестораны, независимо от антивирусных послаблений, отпадали: своим, узким кругом задушевно на людях не оттянешься. Уже почти было решил — в квартире на Химкинском водохранилище, но вдруг передумал: нет, лучше в загородном доме, там веранда широкая, за окнами почти от пола до потолка — сплошь буйная зелень. Да и вообще, дачная безмятежность, она располагает. Вдали от шума городского юбилейные общения приятственней.

А повод-то прежний — семидесятилетие.

Настроение у Синягина было неплохое. Хотя из-за этой чертовой пандемии экономика падала, опытный в бизнес-делах Иван Максимович понимал, что статистику портит прежде всего временный закат мировой цивилизации услуг и развлечений — в широком смысле, включая торговлю, турбиз, авиа. А производство в основном на уровне, на синягинских заводах санитарные меры сработали, все шло по графику. Прикидывая, как и что, он не сомневался: сгинет вирусная угроза — и сфера услуг в момент выпрямится, был бы спрос. Страна наконец рванет вперед.

Не за счет забитых до отказа салонов красоты, переполненных ресторанов и бронированных до «мест нет» отелей. На собственной шкуре, если считать шкурой свой бизнес, Синягин — всякие виды видывал, — умевший щупать пульс времени и стрелять глазами по сторонам, подмечая то, что носится в воздухе, почувствовал: за полгода антивирусной драки в России изменилось очень многое. И в первую голову способ и манера управления. Его опытному взгляду открылось, что экономическая политика в корне изменилась, государство с курса либерального монетаризма поворачивало к подобию госкапитализма. Отличие от канительщины медведевских времен стало не огромным, а грандиозным, решающим. Наверху слишком многое шло по-новому, и это било в глаза, хотя, казалось бы, лично Синягина пока не затрагивало. Клячу чиновного исполнительства словно пришпорили, правда, пока только на федеральном уровне. Дали ход законам, которые, заправляя Кремлю арапа, заговаривая зубы отжившими либеральными мантрами, годами волокитили в прежнем Белом доме.

Конечно, Иван Максимович, варившийся в приэлитном слое, а вдобавок обладавший навыками чекизма, приобретенными в молодости, примечал и лакейскую сутолоку, возникшую в предгорьях властных вершин. На глазах менялось время, и высокое чиновьё с подвохами, интригами и ехидством суетилось в стремлении «остаться при своем». Синягин по этому поводу вспоминал меткое присловье, услышанное где-то когда-то от кого-то: начать с чистого листа проще простого, но как изменить почерк?.. А клевреты-приживальщики персон высшего полета так и вовсе с ума посходили от тревог за свое будущее. Грянула облава на начальников, баловавших безгрешными доходами, запахло жареным в иных высоких кабинетах.

«Словно чудотворцы-рузвельты у нас появились», — думал иногда Синягин, как говорится, со смешком в усы, которых у него отродясь не было, никогда не носил. Он хорошо знал мировую экономическую историю прошлого века, и происходящее в России начинало напоминать ему знаменитый Новый курс Рузвельта, который вывел Америку из трясины Великой депрессии. На одну доску он разные века и страны не ставил, не о буквальном сопоставлении раздумывал. Мысль крутилась вокруг возросшей роли государства, которое наконец-то начало устанавливать — спасибо, Господи! — разумные правила деловой жизни. «Если без дураков — глядишь, и Кудрину кудри расчешут!» — мысленно балагурил Иван Максимович. Кудрин в его понимании был не конкретной личностью, не министром или старым приятелем Путина, а символом кубышки, мертвой хваткой державшей экономику. Раньше-то Путин с ним нет-нет, да садился за шахматы, Кудрин сам сказывал. За игрой удобно было лить в уши бухгалтерскую псевдолиберальщину. А теперь Путин, похоже, другие фигуры двигает. Переустроителей российского мира девяностых годов отодвигали на обочину. Да, душой болевший за Россию Синягин уже не ждал и надеялся, как прежде, а твердо был уверен, что страна после пандемии станет гораздо сильнее.

В нечастые минуты отдохновения он, вышагивая по кабинету химкинской квартиры, издавна привык останавливаться у окон, смотрящих на водохранилище. На другом берегу, напротив лежали руины когда-то шикарного речного вокзала, завершавшего канал Москва–Волга. Потом здание сталинской постройки потихоньку, ни шатко ни валко начали реставрировать. А нынешним летом, несмотря на пандемию, работы резко ускорили и недавно водрузили на высоченном вокзальном шпиле огромную, сверкающую на солнце звезду, восстановив былую славу памятника прошлой эпохи. Для Ивана Максимовича, прямым глазом наблюдавшего возрождение архитектурного шедевра, обновленная звезда на его шпиле стала знаком завершения зыбких времен и пришествия новых, победных.

«Чубайсу-то чуб тоже срежут!» — продолжал балагурить Синягин. Впрочем, в отличие от абстрактного Кудрина, пассионарный питерский честолюбец Чубайс, жаждавший громкого признания, был для Ивана Максимовича живым воплощением антироссийского зла, неким социальным мутантом. Карабкался в пророки товарного рынка, а наплодил уйму пороков, изувечивших жизнь народа. Моральный инвалид, он еще в девяностых сколотил мощный политико-медийный клан прозападного уклона и по сей день остается его закулисным паханом. В знающих кругах членов и приспешников этого клана окрестили «говорящим классом», заявления которого охотно и с особой страстью транслируют СМИ, выдавая их за общественное мнение. Но, похоже, и бессудный клан Чубайса вот-вот начнут отодвигать в сторону. Отжили свое. Дней минувших анекдоты. В архив! Или в утиль?

Потому и решил Иван Максимович, пусть задним числом, все же отметить юбилей, что нежданно-негаданно он совпал с крутыми, хотя не всеми пока распознанными, переменами российской жизни. Потому с особым тщанием и выбирал, кого пригласить, чтобы в дружеском кругу потолковать о сегодняшнем и грядущем. Юбилей Синягин задумал сделать как бы памятной вехой. Запоздалое, но задушевное торжество будет напоминать ему о повороте, после которого время наконец-то зашагает в ногу с его всегдашней мечтой о России. Эта основа его генетической памяти уходила на глубину четырех поколений — дальше прапрадеда он семейной истории не знал, — и Синягин чтил свою обязанность перед предками. Все же он в сорочке рожден, по Божьей милости дожил до чаемых дней. Успел!

Но задушевность не терпит многолюдия. И вопрос о числе приглашаемых для Синягина был едва ли не из самых сложных. Сперва хотел позвать только мужиков. Но как быть с супругой? Без Клавдии невозможно. Да и Остапчук с Раисой прилетит. А тут еще и Донцов взбеленился: без жены не приду. По этому поводу Иван Максимович высказался очень образно, со свойственной ему вербальной свободой, но сдался, твердо решив, что три женщины — это предел. Потом долго советовался с Клавдией, сколько персон можно усадить за стол, чтобы шла спокойная беседа — без перебранок, как на ток-шоу. Тамада ни к чему, кто-то посторонний исключен, а среди гостей, прикинул Иван Максимович, заводилы не просматривается. Да и зачем он нужен, тамада? Вести стол будет юбиляр, это верней.

Пандемию постепенно изживали, но Вера с Яриком намеревалась оставаться в Поворотихе до глубокой осени. Хотя Антонина что ни день уговаривала ее зазимовать в деревне:

— Здесь ток жизни спокойнее, тревог меньше. В городе-то зараза еще гуляет, только и смотри в оба, без оглядки шагу не ступишь, придется по одной половице ходить, да на цыпочках. Москва! Скажи, пожалуйста, какое царство тридевятое.

Однако подтвержденное вторичным звонком приглашение на синягинское торжество спутало все планы. И за неделю до назначенной даты Донцов перевез семью в московскую квартиру.

Вера всегда была хороша собой, а за лето на вольном воздухе и вовсе расцвела, наливчатая. Но, готовясь к выходу в свет, как она шутила, к первому балу Наташи Ростовой, посчитала нужным записаться на нужный день в известный салон красоты «Долорес» в арбатских переулках.

Дамский мастер, вернее, мастерица предварительно спросила:

— Вам каре-каскад цвета блонд?

— Что-что?

— Это прическа Волочковой, очень эффектно.

Но Вера только рассмеялась.

Чтобы дать дочери простор для бытовой суеты, к Донцовым временно перебралась Катерина, до умильных слез скучавшая по внуку. Виктора выселили из спальни, перевели в кабинет.

Как и раньше, он много мотался по делам, но был предельно осторожен, особо надежную, с угольным фильтром, маску почти не снимал, за руку ни с кем не здоровался и держал в машине флакон антисептика, которым протирал руки после каждой встречи. За день до поездки к Синягину они с Верой прошли платный ускоренный тест на ковид.

— Мы же цивилизованные люди! — смеялась Вера и по памяти цитировала «Этюды о природе человека» великого Мечникова: свобода не прививаться от оспы уйдет вместе с развитием цивилизации. — Свобода уйдет!

Все шло бы распрекрасно, если бы Донцову ради душевного спокойствия жены не приходилось тщательно скрывать от нее крупные неприятности.

На Ростовском заводе беда как худо. Помимо станков, там клепали мелочь для гигантов типа Газпрома. Но монстры не работали с мелюзгой напрямую: хлопотно. Проще — через фирму-посредника, которой сбрасывали мелочевку на аукционах. Фирма размещала заказ, а Газпром обязан в месяц оплатить поставку. Однако платежи шли через два-три месяца, и никаких процентов за просрочку не насчитывали. А ведь срок расчета фирмы с заводом тоже месяц, тут вынь да положь. Но где деньги, Зин? Получалось, что монстры экономики, задерживая оплату, как бы зарабатывали на процентах, пуская мелкую сошку по миру, ибо посредники часто банкротились. Можно было, конечно, подать на Газпром в суд — да куда лилипуту заводить тяжбу с Гулливером? Только и остается, что по матушке пустить после стакана горькой, по всем падежам просклонять.

В такую западню угодил и Донцов. Один заказ выполнил, другой взял под договор, надеясь удержаться на плаву среди бурных пандемических волн. Но Роснефть тянула с оплатой поставки — для нее это микронная сделка, не уследишь. Посредник в ногах у Донцова валялся, сорок сороков наговорил, об заклад бился, умоляя «слегка обождать», не подавать в суд. Потому Власыч и взял кредит под обязательство не сокращать рабочих — тогда кредит спишут. Но — вот те раз! — другой посредник, от Норникеля, затянул с переводом 30-процентной предоплаты для закупки исходных материалов — ждет просроченного платежа за предыдущую поставку. А без металла что сделаешь? Жуть: люди без работы, без заработка, а впереди маячит выплата кредита из-за сокращений. Все кувырком!

Донцов волчком крутился, выкарабкиваясь из негаданной западни, куда засадила его небрежность экономических первачей. Он с ног сбился, а им все сходит с рук. Пора, пора хозяйственные споры разрешать по правилам — не по понятиям. Где-то на верхах, чувствовал Власыч, чутко наблюдавший за повадками власти, механизм управления, заржавевший при медведевской спячке, но протертый Путиным мишустинской смазкой, поскрипывая, начинал набирать обороты. На верхах! А внизу, где копошился и колотился Донцов, безуспешно сводя дебет с кредитом, пока все по-прежнему. Вспомнил, как Жору Синицына позвали для совета в министерство, но министерские — это все ж верха, там еще куда ни шло, уже чешутся. А на донцовском уровне — средний возраст, средний класс — правит своя арифметика разнузданной управленческой стихии, въевшаяся в былые годы первоначального накопления. Никто никому ничего! Дважды два — больше пяти! Каждый берет свое по чину, как наставлял Городничий в «Ревизоре».