Немой набат. Книга третья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Итак, кто начнет?

С места сразу поднялся Филипп:

— Начну я, медики нынче в первачах ходят. Бокал поднимаю, Иван Максимыч, за то, что вам всегда и по сей день везет, и чтобы впредь так было.

— Филипп, это почему же ты считаешь, что мне везет? Я все с боя беру, от покосной работы никогда не бегал.

— А везенье только таким и сопутствует. Прошлый год с газопроводом в срок управился, ибо из кожи чуть не вылез. Но, поверь, вот с этой, сегодняшней встречей тебе повезло отчаянно. На редкость точно сроки угадал.

Все недоуменно уставились на Остапчука. Синягин и вовсе воскликнул:

— Что за бред?

Но Остапчук спокойно, без эмоций гнул свое:

— Иван Максимыч, кто-то из древних, а может, средневековых говорил: бей, но выслушай! Как ни верти, как ни крути, уважаемые господа-товарищи, а вынужден предупредить: вот-вот накатит вторая волна пандемии. По своей больнице я это и нутром распознаю, и объективно прогнозирую. Боюсь, через неделю-другую будет уже не до широких застолий. Так что, Иван Максимович, вы снова успели! Выпьем за предстоящие вам долгие годы и всегдашний попутный ветер удачи. Пусть и впредь любит вас Господь и бережет.

— Вань, Филипп знает, что говорит, — поддакнула Раиса Максимовна. — И обращаясь ко всем: — Краски он не сгущает, пандемия и впрямь снова в двери ломится. Ковид-диссиденты постарались. Так что, дорогие мои, не расслабляйтесь. Не ровен час...

— Ну, ты, Филипп, и напустил холоду. Не пойму, после такого предисловия радоваться надо или печалиться, — комментировал Синягин. — Власыч, а ну-ка, поддай оптимизму. Хочу представить: Виктор Власыч Донцов, станкостроительный бизнес, далеко пойдет. Под пару ему и жена Вера — очарование!

— Не только очарование, но и умница редкостная, — снова вступила Раиса Максимовна. — А уж душевные дарования... Я-то знаю, она с сыном у нас на Урале полгода жила, мы с ней вдоволь и всласть наобщались.

«Про оптимизм мне сейчас в самую пору», — с тоской подумал Донцов. Вдобавок тост, заготовленный с помощью Веры, у него не сказать чтобы был очень бодрящий, скорее раздумчивый. Иван Максимович предупредил, что созывает гостей не на елей-юбилей, а как бы на консилиум: оценим, мол, самочувствие эпохи. Но известно, на свадьбе хошь не хошь, а пляши. Пришлось переобуваться на ходу, правда, лишь отчасти. После дежурной здравицы пошел на глубину:

— Позвольте, как уже сказали, господа-товарищи, вспомнить о первом кадровом призыве наших рыночников. Кто они? Чубайс цветами торговал, Прохоров джинсовой «варенкой» промышлял, Гусинский, если не ошибаюсь, театральными билетами пробавлялся. Эти люди пришли ниоткуда и уйдут в никуда, как и иные из тогдашних политиков. Уже забыты многие имена бывшей звездной семибанкирщины. Даже персональные ковчеги спасения не помогли, все тленно под луной. — Сделал паузу, добавил: — И где сейчас кадровая «золотая сотня» Медведева, о которой он говорил в 2008-м? Бывший губернатор Коми Гайзер, из этой сотни, сидит в тюрьме за коррупцию, кировский либерал-губернатор Белых тоже в лагере рукавицы шьет. Об остальных ничего не знаю. Пока.

— Красиво говоришь, но к чему гнешь, Власыч? — перебил Синягин.

— А к тому, что по неизвестным мне причинам все они, поневоле копируя западный рынок, и устремлениями зажили прозападными, посчитав Россию лишь придатком, пришей-пристебаем великого Запада. Но во втором призыве рыночников, кстати, как и политиков, — середина, конец девяностых — мы увидели других людей, пришедших из недр жизни, с большим человеческим опытом, с заботой о России. Беда как трудно им было. Те, кто ниоткуда, жали там, где не сеяли, хищно делили богатства страны, пустив по ветру половину, закрепились во власти, в медиа, всюду стали верховодить. Вы, Иван Максимович, из числа заботников о России. Четверть века понадобилось, чтобы такие, как вы, вырастив немало таких, как я, — с улыбкой похлопал себя по груди, — начали выходить в лидеры. Были пасынками России, а становятся любимыми сыновьями. За это и пью.

Тост получился серьезный. Выпили и немного помолчали, уделив внимание лакомой закуске. Первым одобрительно начал Степан Матвеевич:

— Такие тосты побуждают к раздумьям. Беда еще в том, что удачливые господа первого призыва совратили немало людей интеллигентского звания. В свое время я долго гадал, из какого слоя в перестройку вылупилось крайне шумное меньшинство ярых, отъявленных прозападных либералов — их тогда демократами величали. Почему какая-то особая часть интеллигенции — я ее называю «третьим элементом», — эти немногие из многих, так перевозбудились? Чего они, не чуя ног, очертя голову, в безрассудство ринулись? Да так и не понял. А прошли десятилетия, и кое-что прояснилось. Мне довелось общаться со многими людьми перестроечного круга, и моя статистика дает такую формулу: среди крикунов была поразительно высокая доля заурядностей с большим самомнением, считавших, что при коммуняках им недодали, их недооценили — кого за беспартийность, кого за национальность, кому сволочной начальник попался, тысяча таких самооправданий. А новая прозападная власть им пьедесталы готовит, при ней они возьмут свое, выйдут в люди, вознесутся и деньгами, и статусно. Но минули годы, и те заурядности, что в облаках витали, с носом остались, из советских середнячков скатились к прозябанию, ветер в карманах гуляет, как писал классик сатирического жанра, пребывают в рассуждениях, чего бы покушать. Теперь снова злобствуют, фриками соцсетей заделались, в зубах навязли. А способные, кого в перестройку запугали, в тень отжали, кто отстранился от тогдашнего угара, они-то как раз и пошли в рост.

— Говорю же, в корень смотрит Аналитик! — воскликнул Синягин.

Согласно закивал головой и Филипп.

— У меня в больнице своя статистика, люблю с пациентами беседовать...

— У него после обеда внеплановый обход, — пояснила Раиса Максимовна. — Не как главврач, а словно исповедник в палаты заглядывает. Ему душу и открывают, больных особо на откровенность тянет.

— Так вот, — продолжил Филипп, — в медицине такие есть, но немного. А вот среди технарей... Разочарованных, с глубокой досадой часто вижу. Им свет не мил, поедом себя едят: а я-то, дурень, надеялся, за них глотку драл, бузотёрил. Понимаете ли, заурядность, она не лечится. А известно, пустую бочку слышней, чем полную.

Филипп умолк, но вдруг со смехом воскликнул:

— А один знаете что мне сказал? Кандидат наук, между прочим, пожилой. Говорит: какой-то эстрадный певец завопил «Мы ждем перемен!», и я, идиот, с крючком заглотнул наживку. Словно уши отсидел, ничего иного не слышал. Все-таки прав Фрейд: «Громкое ругание властей — это история несостоявшейся жизни».

Когда отсмеялись, слово снова взял Степан Матвеевич:

— Но знаете, дорогие мои, это важный, однако все же частный эпизод русской истории. А если по-крупному... Оказывается, Плеханов, Засулич, а потом Ленин, политик западного плана, совершили величайший исторический обман, даже подлог, содеяли грандиозную мистификацию, вокруг пальца весь свет обвели. Они ни больше ни меньше скрыли письмо Маркса, где автор «Капитала» специально писал, что его идеи не предназначены для России, что в России они не сработают, потому что у России свой путь.

— Стоп! — воскликнул Синягин. — Что-то у меня мозги потеют. С этого момента прошу подробнее.

— Иван, да тут все точно, как в аптеке. Засулич поставила перед Марксом вопрос: по какому пути идти России — западному или самобытно русскому? Маркс и ответил: у России свой путь, не западноевропейский. А детали, Иван, можешь прочитать в недавней книге Георгия Куницына «Девять писем архитектору перестройки Яковлеву» — потрясающей силы документ. Книга мое сознание перевернула. Куницын-то с Яковлевым в ЦК работал, к слову сказать, в письмах с ним на «ты», под орех его разделывает.

Вера, пораженная услышанным, спросила: