Немой набат. Книга третья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Дорогой Иван Максимыч, мы с вами знакомы давно и по делу. Хорошо знаю, с каким скрипом это дело шло, отчасти о его сложностях уже упоминали. Но вы не отступились, победили. Для меня ваша победа — символ тех перемен, о которых мы с вами мечтали. — По-офицерски поднес бокал ко рту от локтя. — За вас! Долгая и благая лета!

Синягин первым отправил в Москву Устоева, который торопился навестить своих двойняшек. За ним уехали Остапчуки; они прилетели на три дня и поселились на Манежной, в отеле «Риц Карлтон», чтобы погулять по центру столицы. Затем распрощались Донцовы. Степан Матвеевич решил заночевать, и ему постелили в знакомых гостевых апартаментах.

Проводив гостей, Иван Максимович пересел в любимое кресло-качалку — удобная парная плетенка стояла на веранде все лето — и стал дожидаться Степана Матвеевича. «Вселенная место глухое», — любил он цитировать Пастернака. Однако в этой глухой, мрачноватой Вселенной все же было одно уютное местечко, где Синягин и его старинный друг-учитель Степан Матвеевич садились в кресла и, раскачиваясь в такт своим мыслям, вели джентльменскую беседу. Не так уж часто это бывало, и оба дорожили возможностью обменяться мнениями.

— Ну что? — многозначительно спросил Иван Максимович.

— Ты знал, кого созывать. Нюх на людей у тебя всегда был отменный. Сегодня меня генерал порадовал. Взгляд с военной колокольни, — кстати, он сам как статная колокольня, крепкий мужик, — меня удивил. По Путину, по обнулению сроков и отмене транзита власти все ясно — армия ликует. Но Устоев-то поставил вопрос о гарантиях от угрозы взрыва изнутри, причем — и это самое важное — не к спецслужбам обращался, имел в виду то, о чем позже сказала жена Донцова. Помнишь про пять процентов? — Синягин кивнул. — Кстати, толковая женщина. Если уж в армии беспокоятся о том, что не входит в компетенцию силовиков, значит, натиск чужой мягкой силы уже начал тревожить даже генеральские головы.

— Они же видят, что в сопределах творится. Та же Беларусь. Закавказье закипает.

Степан Матвеевич, по своей привычке раздвинув большой и указательный пальцы, несколько раз обхватывал, поглаживал свой подбородок. Покачался в кресле.

— Думаю, Устоев о другом беспокоился. А что до Беларуси... Запад деградирует, становится жертвой своих же пропагандистских мифов, на ошибках не учится. США в девяностых прозевали Россию, хотя могли добить, расколоть. Но наша секта гозманов всех национальностей ублажала америкашек раболепно, вопила, что России каюк, пусть готовятся охранять российские атомные станции от террористов, эрэфия при издыхании, со дня на день флаг спустит. Штаты уши развесили и клюнули на политическую лесть, ждали, пока наш ракетно-ядерный щит исчерпает регламентные сроки. Писал же Зиновьев об этих глупостях, дезинформирующих Запад. И когда при Путине пошли новые ракеты, амеры со злобы локти кусали. А сейчас своими руками, не щадя ни сил, ни средств, заталкивают Лукашенку в железные объятия России. Безумцы! Сбрендили, снова в лужу сядут. Опять в ловушку своих политических бредней угодят, дури у них через край. За Беларусь, Иван, я спокоен, сколько бы ни ерепенился Лукашенко, все идет как надо, окончательное сближение — дело времени. У народа нашего долгая память, а у государства длинные руки.

— Но амеры, просчитавшись в девяностых, теперь Россию пуще глаза стерегут, момент ловят. На транзит власти делали ставку. Путин их красиво обнулением сроков на ковер бросил. Дзюдоист! Но все же не многовато ли вокруг нас костерков попыхивает? Пошевели мозгами.

— Я, Иван, давно на свете живу. Ты знаешь, где я был, что видел, с кем общался. Горизонтальных связей, этого страшного резидентского греха, у меня никогда не было. Наверное, потому и уцелел — смекаешь, о чем говорю? И сделал в итоге не научный, однако же любопытный вывод. С юности завел свою арифметику с единственным действием — сложением, а попросту — накоплением фактов. Помнишь, газета «Правда» давала некрологи на маршалов и больших генералов? Когда в домашних условиях мог читать «Правду», те некрологи вырезал — и в папочку. Через десятилетия перечитал и понял, что девяносто процентов крупных советских военачальников родом из деревни. Оч-чень показательно! А еще у меня тетрадочка есть, где я по сей день складирую заметные мировые события, которые сказываются на самочувствии России, — дата и плюс или минус, в пользу или в ущерб. Опять сложение фактов. Проанализировал и нащупал, что история РФ — полосатая. В том загадочном смысле полосатая, что в одни периоды все кругом происходящее, даже с виду позитивное, на деле шло нам в убыток. А в другие периоды — наоборот, только плюсы. Даже соседние горячие конфликты без нашего, разумеется, участия. И могу точно сказать: сейчас Россия в светлой полосе. Все, что в мире творится, ей по-крупному счету на руку. Содом и Гоморра в Европе, там вообще системная старость наступает, в Штатах деменция, исторические памятники крушат. Даже санкции пользой обернутся. Ты знаешь, я всегда вперед гляжу. Повседневную дипломатию и сиюминутные интересы в расчет не беру, стратегический прогноз для меня важнее тактической выгоды или потери. По моей арифметике России надо сейчас собой заниматься и спокойно ждать. Если не будет форс-мажора, какой предсказать невозможно, у Путина впереди десять лет. Он поставит Россию на ноги, она станет таким магнитом, что всех притянет. У меня ощущение, что пандемия ускорит смену мирового порядка. А Россия... Сохранение семейных и традиционных ценностей — вот идея мирового масштаба, которая может сделать нас притягательными для человечества. А мы в обороне сидим, со своими ювеналами всех мастей сражаемся, вдобавок чужеприкормленными.

— А ведь я, Степан Матвеевич, о том же подумываю. Ковид Ковидыч мешает, но я же вижу, какие решения пошли. Экономический пульс бьется иначе. Национальному ядру бизнеса дышать намного легче, медведевская удавка слабеет. Раньше-то в экономике он погоду делал. Верно Макс Вебер сказал: «Нет отсталых стран, есть отсталые системы госуправления». Путин наконец за управление и взялся, переходит к активной промышленной политике. На ум не идет, чего он так долго Медведева премьером держал! Застоем за тандем расплачивался? Не слишком ли дорого? Он-то, похоже, считает, что экономика и идеология друг от друга мало зависят, на чем Медведев его и прихватил. Но я тайно, под рукой узнавал, и вроде бы Путин с ним уже не в ладах, калибры у них разные. А кабы светил России транзит власти, «ласковый Миша» попытался бы вернуться. Вернее сказать, его попытались бы вернуть. Уж ежели они за Тихановскую схватились, это — маркер. Я по шрамам на своей шкуре знаком с неразберихой, какую создавал он в экономике. Свиней солью кормил.

— Ты о чем?

— Да это старый базарный трюк. Перед продажей зададут хряку соли не в меру, он ведра три-четыре воды и выпьет. Разбухнет и видом, и весом, первой руки товар. А когда опростится — одни ребра... В Священном Писании что сказано? Прощать врагов. А о прощении друзей — ни слова. Вам-то ясно, о чем я говорю. Как бы нового сговора не случилось... Кстати, о чем эта Богодухова говорила, имеет к экономике прямое отношение. Думаю, Мишустин с Белоусовым в реализации планов упрутся именно в идеологию и кое-что Путину разобъяснят.

— Это что ж, заградить уста несогласных?

— Несогласные — это мы с вами, Донцов, Остапчук. А речь о тех, кто намеренно мешает.

— Далеко мы с тобой, Иван, от генерала Устоева укатили. Лучше-то всех его поняла эта Вера, которая об опасностях культурной бездуховности говорила. Умная женщина, наддала жару. И не сочла нужным на людях упоминать о пятой колонне — сказала о пяти процентах. И все всё поняли.

Помолчали. Но Степан Матвеевич вдруг встрепенулся:

— Иван, на твоей фазенде гортензия произрастает?

— Гортензия?.. Нет, Клавдия считает ее простушкой, простолюдинкой по сравнению с царственными розами.

— А пусть-ка посадит куст. Осенью гортензия чудеса кажет. Лист желтеет, мякоть распадается, и он становится прозрачным, как папиросная бумага, прожилки проглядывают, словно скелет, прочные, крепко лист держат, он до-олго не падает.

— С чего это, Степан Матвеич, вы в ботанику углубились?

— А с того, что я тоже словно лист гортензии. Все чаще начинаю вспоминать паровозный дым детства. Паровозы! Как гудели, как пыхтели! Романтический символ той эпохи. А еще пластинки «Май мастер войс» — «Голос моего хозяина». У нас был патефон этой марки, отец с Испанской войны привез, до сих пор в ушах мелодия «Рио, рио». И вот я прошел свой путь от романтизма до ревматизма. Глубокая осень. На закате. Мясо убывает, постепенно тощаю, скоро останутся кожа да кости. Но держат они прочно. Чувствую, ключарь небес не торопится меня на довольствие ставить. И надеюсь дожить, увидеть до вечного сна возрождение России. Засыпать буду с радостью, что не зря жизнь прожил.

— Вы всегда философом были...

— И останусь...

Уже стемнело. Было тихо, безветренно. Зажглись фонари на садовых дорожках. Через полуоткрытые высокие окна врывались чарующие смешанные ароматы розария. На веранде в плетеных креслах-качалках сидели два человека праведной, но нелегкой жизни — один пожилой, другой глубоко пожилой — и, словно пилигримы, с твердой верой идущие в будущее, беседовали о грядущих судьбах России.

16

Когда ударила вторая волна пандемии, Донцов решил проведать родителей и наметил съездить в Малоярославец.

Веру и Ярика он к тому времени снова эвакуировал в Поворотиху, где опять ввели самостийный карантин. А сам при содействии Добычина и Простова приноровился каждые три дня проходить в Думе тест на ковид — Виктор все еще числился экспертом. С Верой они держали плотную связь по телефону и по скайпу. Донцов скрупулезно соблюдал санитарные правила, настроился переждать вспышку мерзкой хвори до начала массовой вакцинации.

Но поплевывать в потолок не приходилось, дел было невпроворот. Ростовский завод попал в финансовые жернова, все там шло трудно, со скрипом, даже со скрежетом. Однако не погрязнуть намертво, по грудь в трясине кредитов и долгов помогло то, что правительство Мишустина всерьез взялось за станкостроение, подбросив ему большие деньги. В СССР станкостроение было вторым в мире — вот они, «калоши»! — поэтому в злодейские девяностые его сразу взяли в оборот, изничтожали неутомимо, решая две задачи. Убрали с рынка конкурента и превратили Россию в рыбака без удочки: оборудование только импортное, какие станки позволительно иметь стране, решали за кордоном. Кланяться приходилось даже за поставку запчастей.

Каждый раз, спотыкаясь об эту надоевшую, но репейную тему, Донцов злым словом поминал сладкоречивого Медведева — кока с соком! — который долго тормозил, а потом выхолостил, свел на нет его невесть какую робкую попытку привлечь к станкостроению внимание верхов. «Цирк с медведями уехал», — мысленно хихикал теперь Власыч по поводу своего детского малоярославецкого огорчения. В шапито были медведи, и в какой-то день их увезли. «Но клоуны остались!» — горько додумывал Виктор в трудные для Ростовского завода времена.