Немой набат. Книга третья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— А как тетка Чарлея потом сыграла Ленина! До-олго Калягину после той тетки не доверяли образ вождя. Не те ассоциации! А Дунаевский, Дунаевский! Его спросили: это вы написали «Купите бублики»? — ведь авторство старого шлягера было неизвестно. А он говорит: «Нет, я про тесто не пишу». Про тесто! Он же имел в виду протесты.

Ни Полина, ни Дмитрий не перебивали этот сумбурный поток воспоминаний, и только один раз Соснин отважился задать вопрос — не потому, что тема так уж волновала его, а как бы продолжая диалог с «бессребреницей», чья нестандартность все более интриговала его:

— Николай Аристархович, а как вы относитесь... — Он хотел употребить достаточно резкие выражения, но вспомнил тактичную оценку Полины и повторил ее слова: — ...к театральным новшествам Серебренникова?

Старик ответил без раздумий:

— Как почитатель вахтанговцев, я не могу чтить его манеру. Но на театре всегда возникали духовные распри и различные веяния — и удачные, и, я бы сказал, уродливые. Не только по части сомнительных телесных изысков, но и в смысле вербальных излишеств. На них порой подвизаются даже моветонщики. Сцену невозможно оградить от экспериментов, увы, граничащих с культурным одичанием, — иногда. Вдобавок конкуренцию поколений никто не отменял, кстати, как и очередь за место в истории театра. Но Серебренников в скверную криминальную грязь вляпался и сразу отлетел в самый конец очереди. — Помедлил. — Меня, откровенно говоря, беспокоит другое. Сама природа актерства предполагает искание истины на сцене и поиски славы среди современников и в потомках. Это тоже вполне естественно. Но, скажем, сынок величайшего Аркадия Райкина просто живет громкими, подчас политическими, скандалами — не ради истины, а для добычи денег. И разве по эпатажному промыслу такого рода он одинок? То и знай выскакивают на окраинах культуры разные имена, словно черти из табакерки. Наваждения межвременья. Новая нормальность. По мне, это и есть скверна на театре, как однажды сказал Табаков. А Кончаловский и вовсе считает скандал главным инструментом авангардистов. Эх, нет в старости покоя...

Постепенно неутомимый рассказчик начал уставать. На прощание сказал:

— А теперь, как нынче принято говорить, вишенка на торте. Так и быть, поведаю-ка вам о баронессе Будберг.

— Баронессе Будберг? — чуть ли не хором воскликнули Полина и Дмитрий. — Кто такая? Впервые слышим!

Николай Аристархович загадочно улыбнулся:

— Ну конечно, откуда же вам, молодые люди, в век шоу-бизнеса и серебренничества слышать о баронессе Будберг?.. Жена русского дипломата с известнейшей фамилией Бенкендорф, любовница британского консула в Москве Локарта, организовавшего антисоветский заговор, фиктивная жена эстонского барона Будберга, купившая его фамилию за тысячу долларов, затем гражданская жена Максима Горького, которую, говоря попросту, отбил у него английский писатель Герберт Уэллс, женившийся на ней, — и все это она, дородная русская красавица Мария Игнатьевна Закревская.

Насладившись нетерпеливым любопытством слушателей, сумев разжечь в них высшую степень интереса, Николай Аристархович — наверняка не впервые! — принялся за свой увлекательный рассказ.

— Об этом случае мне говорил Николай Тимофеев, замечательный актер, кстати, был у вахтанговцев партийным секретарем, меня привечал очень, свою ролевую тетрадку показывал. Так вот, суть в том, что одна из актрис театра, Дарья Пешкова, внучка Максима Горького, поддерживала тесные связи с жившей в Англии баронессой Будберг. И однажды Дарья попросила Тимофеева, только-только купившего новый «москвич», встретить Марию Игнатьевну в Шереметьеве. Дело было зимой, баронесса вышла к встречающим в шикарной нейлоновой шубе под норку — в те годы это был писк великосветской моды. С немалыми трудами Тимофеев втиснул дородную Марию Игнатьевну на переднее сиденье тесной машины. А она, едва очухавшись, воскликнула: «Уф-ф-ф, жарко!» — и с облегчением расстегнула шубу. «А под ней была еще одна, точно такая же! — с восторгом говорил Тимофеев. — Привезла кому-то в подарок».

Полина и Дмитрий долго смеялись, тоже восторгаясь женщиной легендарной судьбы. Пока Николай Аристархович, очень довольный эффектом, не поддал жару:

— Это, молодые люди, еще не все. Тимофеев привез Марию Игнатьевну на квартиру Дарьи Пешковой, у Зубовской, на Садовом, где за накрытым столом ее ждали Юлия Борисова, ее муж, директор театра Спектор, еще несколько вахтанговцев. Устроившись на почетном гостевом месте, баронесса — цитирую Тимофеева — орлиным взглядом оглядела стол, приметила бутылку «Старки» — в те годы она считалась лучшей водкой — и попросила подвинуть ее поближе, сказав кратко: «Это мое». Тимофеев с придыханием говорил, что за вечер, а застолье длилось долго, Мария Игнатьевна «убрала» всю бутылку — и оставалась в «кристальном состоянии». Ничуть не сказалась «Старка» на ясности и остроумии ее говорений. И это в шестьдесят с большим гаком!

Когда Николай Аристархович откланялся, над столом довольно долго висело молчание. Чрезмерное обилие впечатлений этого вечера не располагало к обмену мнениями, услышанное требовалось «переварить», а вдобавок оценить его восприятие каждой из сторон. Наконец Полина спросила:

— Ну и как наш культпоход?

Соснин, задержав взгляд, впервые посмотрел ей в глаза. Без привычной игривой улыбки, которую дежурно надевал при фривольном общении с женщинами. Ответил коротко:

— Спасибо. Это было потрясающе.

На такси он отвез ее домой — не ближний свет, она снимала квартиру на Коровинском шоссе. На удачу — как раз в направлении Лианозова. А вернувшись к себе, долго сидел в кресле, минута за минутой, слово за словом перебирая в памяти этот удивительный вечер. Никогда ему не приходилось пребывать в столь многочисленной «компании» великих имен. Собственно, он и не знал этот вдохновляющий мир, даже мысленно ни разу не соприкасался с ним. Полина словно приоткрыла ему дверь в другую, чарующую реальность, о которой говорил Николай Аристархович. В тревожном сером безвременье пандемии, отягощенном вдобавок поручением Суховея, перед Дмитрием замаячила не просто светлая, а яркая полоса жизни. Разумеется, Дмитрий вовсе не проникся внезапным, всепоглощающим интересом к загадочному закулисью сцены. Дело вообще было не в театре.

Дело было в Полине.

Они встретились в первый раз, и Соснин твердо знал: не в последний. Она его всем взяла!

Подлевский был явно доволен, услышав просьбу Соснина свести с кем-либо из финансистов.

— Отлично, Дмитрий! Все будет о’кей, познакомлю с нужными людьми, — скороговоркой заверещал он по телефону. Однако Аркадий не был бы самим собой, если бы сразу не застолбил выгоду. — Но давай договоримся так. Банковская среда сложная, подозрительность у них в крови. Я тебя представлю как своего человека, а ты при случае меня поддерживай. Друг у нас общий, будем работать в его русле.

В назначенный день он прихватил Соснина у кольцевой станции метро «Парк культуры». Теперь Аркадий ездил на шикарном белом «порше». Его переднее сиденье было сдвинуто к «торпеде», а Подлевский развалился справа сзади, свободно вытянув ноги, иногда полулежал.

— Ты в отличной форме, — снисходительно похвалил он Дмитрия, осмотрев его. И сразу перешел к делу: — Даю вводную. Мы едем к Борису Семеновичу Хитруку, помощнику председателя правления крупного банка. Ты — тот, кто есть: известный журналист с большими связями в газетном мире.

— Не только в газетном, — поправил Дмитрий. — Многие издания ушли в онлайн, в Интернет. Там точат зубы еще острее, кому хошь соли на хвост насыпят. Или наоборот: водопад лести, из омута за уши вытянут. Там народ крутится дерзкий, рук не покладает. Голодная публика. Жаждет гонораров в любом формате.

Памятуя наставления Суховея, Дмитрий сразу взял небрежно-залихватский тон и угодил, попал в точку.

— О-о! — удивленно воскликнул Подлевский. — Да ты, оказывается, парень хоть куда! Свою среду знаешь! Борис Семенович таких привечает.

— Плотник первой руки, — в лад подкинул Дмитрий, выставив себя охотником до замысловатостей.

Шутка понравилась, и Аркадий, представив Соснина, повторил: