– Ты разрешишь мне взять рисунок? Ты ведь для меня нарисовал?
Мальчик снова кивнул. Габриэла встала, держа в одной руке рисунок, а другой одергивая комбишорты, и Сервас на секунду залюбовался ее красивыми загорелыми ногами.
– Сегодня он больше ничего не скажет… Я полагаю, что на него слишком много навалилось для его возраста. Он просто очень устал. И если он действительно кому-то обещал ничего не говорить, то его слишком рано вызывать на разговор. Для этого потребуется несколько сеансов. Но он заговорит…
– У нас не так много времени, – заметила Ирен.
Доктор Драгоман бросила на нее высокомерный взгляд.
– Если у вас есть идея получше – я вся внимание…
Сервас увидел, как вспыхнула Ирен. Они вышли, и мать, дожидавшаяся в коридоре, поспешила в комнату. Гостиная опустела. В ней оставался только отец. Он безвольно сидел в кресле, закинув голову назад и положив ноги на стоявший перед ним низкий столик, и смотрел в потолок. Совсем как Христос перед снятием с креста.
Циглер подошла к бывшему военному и что-то тихо ему сказала. Сервас догадался, что она просит его завтра явиться в жандармерию. Тот выслушал с отсутствующим видом, не отрывая взгляда от потолка.
Выйдя из шале под ночной ливень, он почувствовал, что в нем поселилось тягостное беспокойство, которое появилось, когда он разглядывал рисунок Тео. И беспокойство росло. То, что происходило в долине, выходило далеко за пределы серии убийств, как бы ужасны они ни были. Призыв о помощи, Марианна, убитые, которых пытали перед смертью, осыпь, взрывчатка… а теперь еще и взрослый, что отправился на встречу с ребенком в лесу среди ночи. И ребенок отказывается об этом говорить…
Понять что-либо невозможно.
– Вот-вот должно произойти событие, которое мы начисто выпустили из внимания, – сказал он, садясь в автомобиль. – Что-то еще более ужасное, чем мы можем себе представить…
Дождь барабанил по крыше автомобиля.
– Еще ужаснее, чем заледеневший мертвец с пластиковым пупсом в животе? – скептически заметила Циглер, включая зажигание. – Или чем другой, привязанный под водопадом с разинутым ртом?
– Еще более ужасное, чем мы с тобой вообще видели до сих пор, Ирен…
Она запустила дворники. Капли дождя плясали на лобовом стекле.
– Ты забыл зиму две тысячи восьмого – две тысячи девятого.
– Нет, я ничего не забыл. Но те, кто действует сейчас, те, с кем мы столкнулись, может быть, еще изворотливее и коварнее, чем Юлиан Гиртман. И я думаю, что те, кто общается с ними каждый день на работе или просто на улице, даже не подозревают, с каким воплощением зла имеют дело. До какой степени опасно это воплощение зла. И здесь никто не может от них спрятаться…
– О господи, ты сам-то себя слышишь?
Но она давно знала интуицию Мартена, чтобы отнестись к ней серьезно. И знала, что после всего услышанного у нее нет шансов заснуть в эту ночь.
39
Они слишком поздно заметили у дверей отеля толпу человек в пятьдесят. Люди скандировали какие-то лозунги, видимо, желая разбудить жандармов, дежуривших внутри, потому что больше на улицах никого не было.
– Вот проклятье, – сказала Циглер.
Едва толпа заметила «Форд Рейнджер» цветов жандармерии, как сразу устремилась к ним и окружила автомобиль. Сервас увидел разгневанные и просто любопытные лица, пару наскоро намалеванных плакатов, обличавших бездействие полиции и мэрии. Один из них гласил: «Защитите наших детей!». По кузову застучали кулаки. Отступать было поздно. Видимо, несмотря на поздний час, новость об истории с Тео просочилась в социальные сети и мобильные телефоны, и кому-то пришла в голову мысль вытряхнуть всех из постелей.
– Что за бардак! – рявкнула Ирен, открывая дверцу.
В ответ раздались свистки и крики. Ирен подняла руки, призывая всех утихомириться, а Сервас тем временем вышел со своей стороны.
– Успокойтесь! Дайте нам пройти…
Крики и свист усилились, никто не обратил внимания на ее реплику.
– Есть среди вас кто-нибудь, кто мог бы высказаться за всех?
Сервас заметил, что по толпе прошла легкая волна сомнения. Потом от нее отделился здоровенный бородач и шагнул вперед. Широкоплечий, сильный, но без особой стройности, он обладал той статью, которая обычно ассоциируется с профессиями, требующими физической силы и крепости. С энергичного лица с сильными надбровными дугами из-под густых бровей твердо смотрели холодные глаза. Несмотря на все это, в нем не было ничего от фанатика. Он выглядел прежде всего человеком свободным, который не признает авторитетов, не совпадающих с его представлениями о законности, и подчиняется только своим собственным моральным принципам, давно принятым. Сервас дал бы ему лет пятьдесят.
– Я могу.