Средневековая Венеция: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В XI и XII вв. приходские священники назначались «после выборов с участием служителей и одобрения жителей» либо по запросу последних. Светские власти играли важную роль в церковных вопросах, наибольшее влияние имели основатели и их наследники. Так, Фальеро единолично назначали викария церкви Сан-Бенедетто и лишь в 1013 г. уступили свое исключительное право Троице де Брондоло. Но участие прихожан было также источником конфликтов, как в случае с обителью Сан-Северо, когда это вызвало неодобрительное отношение аббатисы Сан-Лоренцо. В 1217 г. епископ лишил светских лиц права управлять делами церкви, оставив за ними лишь долг послушания. Освобождение церкви от светской власти было в духе времени, имело целью примирение, но оно же означало двойной разрыв связей — между основателями церквей и созданными ими церквами, отношений между прихожанами и приходскими священниками.

С середины XII в. для сглаживания внутренних конфликтов существовали упомянутые в документах 1105 г. братства, образовывавшие две конгрегации — Св. Михаила Архангела и Св. Луки. Пьетро Энчио проявил свою щедрость postmortem (лат. «после смерти») по отношению к пяти конгрегациям (двум вышеприведенным, а также Св. Марии Матери Божией, Св. Марии Формозы и Св. Маркуолы). С середины XII в. к ним прибавились конгрегации Сан-Поло, Сан-Канчиано и Сан-Сальваторе. В общей сложности образовалось девять конгрегаций, каждая из которых носила имя покровительствовавшей ей церкви. Существование девяти духовных конгрегаций отражало сложность структуры церковной власти: три церкви находились под властью патриарха, одна (Сент-Анджело) была тесно связана с монастырем Сан-Бенедетто, подчинявшимся монастырю де Брондоло и принявшего его имя. Церковь Святой Троицы и Св. Михаила Архангела и каноническая церковь Сан-Сальватор подчинялись непосредственно папе. Во главе конгрегаций стоял прево, обычно избиравшийся из числа викариев и получивший в XIII в. титул архимандрита (archiprêtre). В 1181 г. служители этих церквей добились от епископа, чтобы он четко обозначил критерии распределения доходов с десятин. От верующих, желавших искупить грехи, церквам дозволялось получать подношения либо в деньгах, либо в форме недвижимого имущества и служить мессы за упокой души (денежный взнос в 25 ливров давал возможность постоянно служить мессы). Успехи этих конгрегаций в служении и их упоминание в завещаниях наряду с монахами дополнялись тем, что поминовение усопших не было преимущественным правом монахов. Молебны за вознаграждение также входили в полномочия приходских церквей, находившихся в социально-экономических структурах города. Список ежегодных месс, включая молитвы за здравие и за упокой, свидетельствовал об общественном влиянии различных конгрегаций.

В середине XVI в. девять конгрегаций образовали коллегию из 27 членов (из 9 архимандритов и 2 синдиков на одну конгрегацию), среди которых избирались трое представителей, уполномоченных разрешать противоречия. Епископ выносил решающий вердикт. В середине века епископа замещали двое архимандритов, один из которых являлся канцлером дожа Фоскари, что свидетельствовало о присутствии представителей светской власти в церковной иерархии. В то время большое значение уделялось оказанию моральной и материальной помощи бедным, престарелым, больным, страждущим от душевных мук и впавшим в нищету. Но эта помощь оказывалась лишь представителям духовенства, проживавшим в Венеции, а не прибывшим со стороны. И, наконец, благодаря богослужениям братство играло активную роль в обществе. Оно собирало верующих раз в месяц или раз в неделю на заупокойную мессу, на поминовение усопших собратьев, на погребение, приглашало участвовать в процессиях и в других общественных церемониях. Все приглашенные на церемонии держались достойно и были хорошо одеты, а отсутствовавшие подвергались штрафам. Братство Св. Павла ревностно держалось за свои привилегии и не делило их ни с другими братствами, ни с капелланами собора Сан-Марко, которых не приглашали ни на погребения, ни на различные чествования, отмечаемые прихожанами. Присутствовать при исполнении этих обрядов могли все те, кому это было необходимо. При участии в гражданских процессиях все девять конгрегаций, включая все белое духовенство Венеции (возможно, 500 священников в 1480–1500 гг.), следовали к собору Сан-Марко.

Набожность и милосердие

Для того чтобы определить, насколько набожны были люди Средневековья, историку необходимо обратиться к завещаниям. Завещание составлялось в Венеции особой категорией священников-нотариусов, которые могли также выполнять роль «духовных отцов» (patrinus), присутствовавших, когда умирающие выражали свою волю. Эти две категории священников четко разделяли свои полномочия. Духовные отцы часто были приходскими священниками, и завещатели не забывали о них, оставляя деньги на ремонт — стен, кровли, колокольни либо на покупку новой одежды, книг или нужных в богослужении чаш. Деньги часто шли на проведение месс, количество которых измерялось тысячами: 3000 и даже 4000 месс не было чрезмерным для богатого венецианца, заботящегося о своем существовании по ту сторону бытия и отдававшего деньги «честным и набожным священникам». Денежные суммы делились между добрым десятком религиозных служителей — от приходских священников, монахов из соседних монастырей и каноников до отшельников, снискавших репутацию святых и появлявшихся в городах из отдаленных мест. Верующие уточняли дни, когда после их кончины будут служиться мессы за упокой их душ, иногда заказывали ежедневные богослужения в честь Святого Духа, Святой Марии и Св. Михаила Архангела. Один из завещателей выделил в пользу «славных дам города Риальто» 50 ливров для того, чтобы они каждый день служили мессы в своей приходской церкви.

Все подношения со стороны верующих были выражением их религиозных чувств. Когда подношения поступали в женские монастыри, где находились девушки из знатного сословия и где была хорошо развита семейная солидарность, то религиозное чувство проявлялось в оказании благодеяний ближним. Некоторые монастыри были бедны, и верующие поддерживали их подношениями, иногда дарили даже острова Лагуны. Подношения шли как в старые (бенедиктинские) монастыри, так и в обители новых религиозных орденов, которые иногда финансировали Крестовые походы, возмещая издержки на дорогу отрядам, прибывавшим для оказания помощи воинам, сражавшимся за Святую землю. Чувство милосердия побуждало завещателей оказывать помощь неимущим, калекам, приютам, больницам и богадельням. Другой одариваемой категорией были сироты, вынужденные в одиночку противостоять жизненным трудностям и нуждавшиеся в приданом для вступления в брак или для поселения в монастыре. Показная щедрость часто скрывала эгоизм и желание подчинить супругу своей воле: вдова должна была вести целомудренный образ жизни, находясь лишь в обществе своих служанок; после ее смерти имущество переходило к другой вдове из Риальто — аристократке, сироте, целомудренной и бездетной, ведущей одинокий и праведный образ жизни. Госпожа Бадоэр оставила священнику украшения и потир, которые использовались при богослужениях в ее дворце. Андреа Зено передала своим сыновьям реликвию, чтобы «оградить их от отцовского проклятия».

Для простого народа, ремесленников и лавочников, чье экономическое благосостояние значительно улучшилось на протяжении XIII в., личное завещание не имело большого значения. Среди цеховых организаций, а также братств (scuola, от греч. «схоле») довольствовались коллективными актами милосердия, в решающие моменты жизни или во славу святых покровителей. Члены корпораций помогали друг другу, поддерживали соседей в трудную минуту, соблюдали благочестие, что предусматривало набожность и проявление милосердия. Сеть этих ассоциаций была очень плотной. В 1211 г. завещанное имущество некоего Джакомо делла Скала могло увеличиться за счет ссуды под залог, составлявшей пять сольдо с каждой из восьми scuole, членом которых он являлся. В 1260 г. произошло событие, совершившее переворот в религиозной практике братств — появление флагеллантов (battuti). Они появились в 1260–1261 гг. в Санта-Мария делла-Карита, Сан-Джованни Евангелиста, Санта-Мария делла-Мизерикордиа и Сан-Марко, в принявших их «четырех великих братствах» (quatre scuole grandi). Эти четыре братства различались между собой цветом свечей, использовавшихся на процессиях, и начертанными на хоругвях символами. Одно из этих братств было связано с нищенствующими орденами (Мизерикордиа), все они встречались в приходских церквах (Сан-Джованни ди Риальто, Сан-Леонардо, Сан-Апполинарио, Санта-Кроче де-Луприо) и организовывали публичные процессии с реликвиями своего покровителя. Эти scuole выходили за пределы прихода, орденов и даже города, представляя собой международное движение. Его участники собирались толпами, коллективно и индивидуально приветствуя друг друга. Братства могли благословлять индульгенции, выданные церковными властями — епископами де Кастелло и Зара и всеобщим предводителем младших братьев scuola Марии делла-Мизерикордиа и Св. Франциска (его полный титул). Другим коллективным деянием scole являлся знаменитый пир на Страстное воскресенье в братстве Санта-Мария делла-Карита, на который приглашали бедняков. Братство Санта-Мария делла-Мизерикордиа организовывало «пир любви» (prandium caritatis) для бедняков из domus Misericordia, богоугодного заведения, которому она всегда уделяла внимание.

Среди приверженцев scole di battuti имелись братья, которые не позволяли себя бичевать в ходе процессий. «Мудрые и набожные» люди рекомендовали ограничивать число ударов, наносимых участникам процессии, если они были аристократами, церковнослужителями или женщинами. Несмотря на эти послабления, число желавших вступить в братство не уменьшалось. У входа в храм Санта-Мария делла-Мизерикордиа, принявшего в 1294 г. 350 братьев, висел список очередников сверх утвержденного количества (numerus clausus) на 320 человек. Эти параллельно существовавшие братства воспроизводили модель гражданского общества, в котором большую роль играла аристократия, как это было и в небольшом братстве Св. Апостолов, состоявшем из двенадцати учеников и одного наставника (по образу Христа и апостолов), где поддерживалась строгая дисциплина (практиковалось наказание бичом). Члены этого братства набирались главным образом из числа монахов братства Санта-Мария делла-Карита.

Милосердие считалось добродетелью и в государственном масштабе, государство придавало большое значение поддержанию благосостояния граждан и согласия между ними. Частная и государственная сферы в Венеции не имели четкого разграничения. Государство активно вмешивалось в порядок составления завещаний, являвшихся личными распоряжениями, в которых проявлялись искренность и милосердие. Закон обязывал нотариусов побуждать завещателей передавать часть наследства в пользу благотворительных заведений. В 1431 г. в их число Большой совет включил больницу Св. Марии из Назарета для пострадавших от чумы, а в 1436 г. — приют для сирот де-ла-Пьета. Конечно, дружеские уговоры нотариуса не всегда имели успех, завещатель мог ответить отказом. Совершались такие общественные акты благотворительности, как предоставление кредитов Коммуне и помилование на Новый год и на Пасху заключенных, которые не могли расплатиться с долгами, потому что были слишком бедны. Щедрость Коммуны обращалась и на бедную знать и на молодых патрициев, для которых Сенат выделил в 1413 г. по четыре должности арбалетчиков на каждом торговом судне, отплывавшем из Венеции. Эти воины, находившиеся на судне, получали жалованье и доходы от перевозки грузов. В конце концов был издан закон о профессиональном обучении аристократов, в котором говорилось, что им следует заниматься переговорами о перевозке грузов с целью их обучения торговому делу. В 1445 г. 400 молодых аристократов поступили на эти должности, позволившие наиболее ловким из них извлекать для себя значительную выгоду. Злоупотребления и коррупция не могли затмить благотворительную деятельность государства. Так, в декабре 1471 г. во время нескончаемой турецкой войны, для прибывших из Римской империи беженцев соляная компания построила крытый лагерь — Кампо Сан-Антонио, где они могли спасаться от холода, а компания, ведавшая пшеницей, распределяла среди них хлеб. В 1474 г. Сенат распорядился преобразовать это убежище в постоянный приют для бедных — богадельню Господа Иисуса Христа. Английский историк Брайан Пуллан усматривал в данной акции первые шаги венецианского государства на пути к социальной ответственности.

Проявление милосердия со стороны светских властей и сострадания со стороны частных лиц были ориентированы на бедняков, стариков, калек и больных. «Система больниц отвечала более удовлетворению социальных нужд, чем санитарных», т. е. лечению больных (Лучано Бонуцци). Больница вначале представляла собой приют, созданный частным лицом для того, чтобы дать убежище вдовам, странникам, бывшим морякам, сиротам, кающимся девам. Эта функция больниц еще более усиливалась, основателем богоугодного заведения выступало братство, предназначавшее его для своих членов.

Движение по организации таких заведений никогда не ослабевало и особенно усилилось после 1348 г. в связи с частыми эпидемиями: с 969 г. до конца XIII в. было создано 16 богоугодных заведений, в XIV в. — 24, в XV в. — 28, в 1500 г. — 68. Эти цифры впечатляют! Динамика отражает перемены, происходившие в сознании благодетелей. В XII в. внимание уделялось странникам, проходившим через Венецию по пути к Святым местам; в XIII в. были созданы пять, затем еще шесть больниц, носивших имена Сан-Марко, Сан-Джованни Евангелиста, Св. Троицы и Санта-Мария Крочифери либо называвшихся domus Dei или domus Misericordiae («дом Бога» или «дом Милосердия»), которые принимали бедных и калек; был сооружен лепрозорий Сан-Лазаро. В XIV в. церковь стала проявлять милосердие ради избавления страждущих от физических мучений и нищеты, оставляя многочисленные завещания прокураторам. Паломничество на Восток вышло из моды, и среди 52 больниц, построенных в XIV–XV вв., восемь предназначались для бедных, четыре — для больных, четырнадцать — для женщин и четыре — для моряков. Приток в город бедных крестьян приводил к опасности распространения чумы, и их необходимо было изолировать с целью профилактики. Тогда приют Сан-Лоренцо стал вместо прокаженных принимать тех, кто мог быть переносчиком чумы.

VII

Литература, история и культура

Поскольку значительная часть населения Венеции занималась торговлей, многие венецианцы не были приобщены к высокой культуре, и в коммерческих письмах не использовался изящный витиеватый стиль. Мастер риторики Бонкомпаньо де Сенья рекомендовал (ок. 1220 г.) купцам пользоваться простым языком, без стилистических приукрашиваний — вульгарной или испорченной латынью, но понятной в данной среде, чтобы вести деловую переписку. Купцы обладали солидными практическими знаниями в области торговли и мореплавания, прекрасно разбирались в сложных вопросах мер и весов, умели определять стоимость монет, имели некоторые познания в области географии, что помогало им ориентироваться на морских и сухопутных дорогах. Все необходимые им сведения были собраны в «Руководстве для купцов», распространявшемся в XIII в. Два издания этого руководства являлись чисто венецианскими — «Zibaldone» и «Tarifa», полное название которых — «Тариф или сведения о мерах и весах, а также о землях по всему миру, где можно заниматься торговлей». Купцы имели солидные познания в области арифметики и счетоводства, которые они получали из учебника, составленного одним из них — Леонардо Фибоначчи, автором «Книги счетных таблиц» (1202). Они были знакомы с тригонометрией, помогавшей «вычислить отклонение от пути, когда плавание происходит не при попутном ветре, несущем прямо в порт, а при поперечном, относящем судно от цели, а также <…> определить направление движения и расстояние до объекта — пункта назначения». Чтобы производить такие измерения, было необходимо разбираться в таблицах, называемых morteloio, помогавших вычислять четверти окружности (позже названные румбами) при отклонении от избранного пути. Купцу-мореплавателю помогали в навигации компасные карты, на которых с доскональной точностью указывались маршруты следования, береговые линии, глубина воды, преобладающие ветры и течения. Кроме того, купцы могли почерпнуть знания по искусству навигации в пособии XIII в., «Compasso da navigare». В городе со столь развитой торговлей всегда придавалось большое значение полезной информации. Для обучения купцов иностранным языкам выходили небольшие двуязычные словари-разговорники. В XIV и XV вв. процветал политический и гражданский гуманизм, Венеция занимала привилегированное положение, ее купцы отправлялись исследовать мир. Венецианцы обращались к античным наукам, таким как гидрология и гидравлика, и одновременно пользовались новыми изобретениями, например печатным станком. Это помогало успеху в делах и общему развитию.

Язык

Разговорный венецианский язык, отделившись от разговорной латыни, возник на островах Лагуны, заселенной уже в римскую эпоху. Население Лагуны увеличилось за счет беженцев, скрывавшихся от нашествия ломбардийцев, не добравшихся до здешних мест. Беженцы также являлись носителями латинского языка. Местный язык развивался под влиянием германизмов и в относительной изоляции. Политические, религиозные, торговые и культурные связи с Византией способствовали проникновению в язык многочисленных эллинизмов. Этот процесс имел две стадии: первая относилась ко времени экзархата Равенны, вторая — к периоду крупной торговой экспансии в Средиземное море XI–XII вв., когда венецианцы заимствовали ряд терминов из арабского языка, касавшихся морского дела и метрологии — измерения мер и весов. Язык Венеции не был однородным, в нем различались диалекты — Бурано, собственно Венеции и Кьодджи. Безусловно, жители Венеции могли отличить по произношению и акценту гондольера, проживавшего на востоке де Кастелло, от рыбака из поселения Сан-Николо на крайнем западе Дорсодуро, говорившего на старом венецианском наречии, называемом «nicoloto» (Марино Занудо). Самыми древними венецианскими словами являлись фамилии, а имена требовались, чтобы различать людей персонально, и они были распространены во всех слоях общества с IX в., что «свидетельствовало о продолжительном влиянии поздней латыни» (Штуцци). Исследователь Муратори утверждал в XVIII в., что венецианцы первыми в Италии стали использовать фамилию (родовое имя), часто образовывавшуюся от латинского корня с прибавлением окончания -анцо, -анус, -икус, -улус и т. д., впоследствии изменившегося на венецианский манер и превратившегося в -анцо, -ано или -ан, -иго и -оло Рост числа фамилий способствовал появлению прозвищ, помогавших различать людей, носивших одно и то же имя. Прозвище могло характеризовать внешность человека (Caputincollo — «бычья шея»), свидетельствовать о его моральном облике (Cavoduro — «деревянная голова») либо о профессии (Navigacoso — «плавающий внизу», т. е. на юге). Тройная система (фамилия, имя, прозвище) была особенно характерна для наиболее изолированных мест, таких как Малая Кьодджа (Лидо Кьодджи) или Босколо. Прозвища стали необходимостью. Они употреблялись даже представителями знатных родов, таких как Морозини.

Наиболее древний текст, написанный на венецианском языке, сохранился на небольшом пергаменте конца XII в. Он представлял собой коммерческое заявление, в котором говорилось, что молодой венецианский купец берет в свидетели двух венецианцев для подтверждения, что он отправил отцу в Венецию большую партию сыров и льна, а также два бочонка вина на корабле Марко Грити, а стоимость перевозки следует оплатить по прибытии груза. Текст был произнесен на народном языке, затем продиктован и записан на подобии латинского языка. Следующие документы появились в середине XIII в. — в 1253 г., а затем — в 1281 г. По письменным источникам этой эпохи можно наблюдать главную особенность венецианского языка — отсутствие гласной на конце слова (например, man вместо mano — «рука», far вместо fare — «делать»). А. Штуцци был убежден в том, что «Estoires de Venise» написан между 1267 и 1275 гг. Мартино де Канале, когда его родной язык еще находился в стадии зарождения, и в нем отсутствовал необходимый лингвистический материал, так что в случае использования данного языка многое пришлось бы создавать самому, а это было весьма рискованно. Поэтому автор, желавший быть прочитанным, написал свое произведение на французском языке. В таком виде его могли прочитать и пересказать в купеческих кругах Востока, где после Крестовых походов французский получил широкое распространение. Можно ли сделать аналогичный вывод из того, что самый знаменитый итальянский путешественник — Марко Поло — диктовал свои мемуары на французском языке? Вероятно, удаляясь от Венеции в период длительных плаваний, он утрачивал практику общения на родном языке и уже мог не владеть им в достаточной степени.

Венецианский язык был языком народа, образованные люди пользовались латинским. В канцелярии дожа имели хождение оба языка, о чем свидетельствуют послания на латинском языке, которые дож Пьетро Градениго отправлял в 1308–1310 гг. герцогу Крита и различным венецианским военачальникам Римской империи, которые были людьми высокого социального положения и высокой культуры. При этом указания гонцам, перевозившим почту, и солдатам, охранявшим гарнизоны, давались на народном языке, значит эти люди умели читать на том языке, на котором они говорили. Распространению венецианского языка в середине XIV в. способствовали братства и цеховые организации, оставившие богатый письменный материал на народном языке, предназначенный для ремесленников. Одна из таких записей была составлена в «великом братстве» Санта-Мария делла-Карита, и в ней говорилось о произошедшем 25 января 1348 г. землетрясении, после которого земля содрогалась 40 дней, а затем последовала эпидемия чумы, уничтожившая более 300 братьев. В некоторых судебных документах, составленных на вульгарной латыни, приведены свидетельские показания и заявления осужденных. Капитулярий служителей Риальто, написанный на народном языке ближе к середине того же века, был адресован толпе купцов, собиравшейся вокруг моста. Купцы происходили из разных народов, и поэтому существовала необходимость в переводчиках — sensali. Один из них — некто maistro Сорци, переделавший на венецианский манер свое немецкое имя (Георг из Нюрнберга), записал содержание германо-венецианских переговоров по поводу наземных перевозок и создал простейший двуязычный словарь.

Исторические сочинения

В Венеции бесспорным успехом пользовалась историография. Сведения записывались, как правило, в форме хроник. Со времен Джованни Диаконо они были тесно связаны с работой государственного аппарата и правительственных структур. Мартино де Канале, в 1268 г. состоявший на таможенной службе, задался целью рассказать грядущим поколениям о деяниях венецианцев, о том, как они сооружали благородный город, названный Венецией, красивейший в мире. «Я хочу, чтобы все, кто придет в этот мир, знали, как строился славный город, сколько в нем имелось богатств и как могущественен был сеньор венецианцев, благородный дож». Замечательным последователем Мартино де Канале являлся Андреа Дандоло, писавший на народном языке.

В XV в. для хроник на народном языке были хорошие времена. Например, хроники Антонио Морозини представляют ценность для историков, поскольку в них откровенно говорится о проведении налоговой политики, об отплытии кораблей и возвращении галер, а также анализируется заговор дожа Марино Фальеро. Автор рассматривал заговор не как проявление амбиций правителя, стремившегося к установлению тирании и опиравшегося на простолюдинов, а как вспышку конфликта, давно тлевшего в среде городской аристократии. Узнав об этой хронике, Совет десяти приказал ее автору отречься от «скандальных материалов». В сложившейся обстановке, когда государство проводило завоевательную политику, приходилось следовать императивным указаниям официозной пропаганды. Если политика Венеции вызывала негативные суждения, историографии полагалось незамедлительно давать им отповедь, т. е. вести идеологическую контрпропаганду. Так история становилась служанкой политики. Языком официальной историографии, создаваемой по проекту Забеллико, был не народный венецианский язык, а латынь — язык Тита Ливия.

В конце века появилось новое поколение хронистов и мемуаристов, отошедших от составления хроник по первоисточникам и обратившихся к жанру рассказа, лишенного точности в воспроизведении текущих событий. После поражения при Негрепонте 12 июля 1470 г. Доменико Малипьеро отмечал в «Annali veneti»: «Кажется очевидным, что могущество Венеции пало, и наше великолепие угасло», а после битвы при Сапиенсе, проигранной Антонио Гримани, летописец обличал трусость и предательство капитанов судов, которые не дали вступить в бой членам своих экипажей.

В конце XV в. начал развиваться новый жанр — ведение дневников, в которых записывались текущие события. Этот жанр получил название «diari» (от лат. «dies» — «день»). Джироламо Приули, происходивший из семьи купцов и банкиров, записал в своих дневниках о прибытии в Лиссабон груза пряностей после океанической экспедиции (июль 1501 г.) и затем о возвращении галер из Бейрута и Александрии. Тем временем Марино Занудо, чье общественное положение позволяло ему разбираться в тонкостях политической, экономической и социальной жизни города, писал в своих дневниках: «Новость о прибытии груза пряностей из Калькутты в Португалию дала в Венеции пищу для размышлений, многочисленные купцы предчувствуют свое близкое разорение».

Путешествия и географические открытия

Венеция три века подряд осуществляла торговую экспансию, длившуюся почти непрерывно между серединой X в. и серединой XIII в. Она велась главным образом благодаря молодым купцам, постоянно находившимся в разъездах в поисках кредитов и товаров, занимавшихся обменом и покупками. Купцам помогали семьи, проживавшие в колониях Востока и на конечных пунктах караванных путей — в Александрии, Аккре, Триполи, Трапезунде, у начала дорог на Тавриз, Персию, Судан и Крым, поддерживавший контакты с монгольской Золотой Ордой (тартарами, как их называли в Европе). В середине XIII в., после завоеваний Чингисхана, монголы, во времена просвещенных правителей Одогая и особенно Хубилая, содействовали установлению мира в Азии (pax mongolica) и объединению в политическом и коммерческом отношении территорий, которые до того не принимались во внимание. Они развивали систему почтовых сношений вдоль караванных путей, возобновили функционирование портов Китая, куда прибывали индийские, персидские и арабские купцы. Один венецианский купец привез в Европу точное и интересное описание этого нового и неизведанного мира, назвав свою книгу «Le Divisament dou monde» (букв. «Разделение мира»). Ее автору, Марко Поло, едва исполнилось семнадцать лет, когда он отправился в путешествие и находился вдали от Венеции на протяжении двадцати четырех лет. Марко Поло был выходцем из семьи купцов, его отец Николо и двое его дядей, Маттео и Марко, занимались торговлей.

Венецианские купцы и послы активно способствовали географическим открытиям. Как отмечал купец и дипломат Джиосафа Барбаро, постоянно посещавший Тану с 1436 г., «без венецианской торговли и флота значительная часть населенных земель оставалась бы неизвестной». Барбаро должен был наладить отношения с Персией, добиваясь открытия второго фронта на подступах к Турции в конце большой войны, обескровившей Венецию. Посещение Турции он запечатлел в своем «Описании». Другой купец, Амброджо Контарини, побывал в Московии.

Купцы и моряки передвигались по обширным пространствам, осваивая их в экономическом отношении. Вначале это были морские пространства. Путешествуя по континентам, они сочетали коммерческий интерес с исследовательским: одних интересовала торговля алмазами, других — перевозка рабов или поиски африканского золота.

Все купцы начинали дело на отцовских фирмах. Так, Николо де Конти покинул Венецию в 1415 г. и вернулся в 1439 г. За время путешествия он посетил Александрию и Каир, затем двор повелителя тартаров в Дамаске, после чего пересек Евфрат и отправился дальше на восток — до Бирмы, став первым проникнувшим туда европейским путешественником. Затем он побывал на Яве, возможно, на Борнео, во Вьетнаме, на обратном пути посетил Цейлон, Калькутту, Аден, Джедцах и Египет, следуя великим торговым путем через Индийский океан. Его странствия могли остаться неизвестными, если бы по возвращении Конти не поехал к папскому двору во Флоренцию, чтобы попросить прощения за отречение от «правильной» веры перед лицом угрожавшей ему опасности, и не встретил там гуманиста Подджо Браччолини, который записал воспоминания Конти на латинском языке в «Histona de varietate fortunae» («История о переменчивости фортуны»), наглядно иллюстрируя, какую важную роль играет случай (фортуна) в человеческих деяниях.

Отчет об этом путешествии пополнил этнографическую энциклопедию сведениями о жителях и религии Индии. Альвизо да Мосто исследовал берега Западной Африки в середине XV в. Его отчет, обнародованный венецианским географом Рамусло, помог избавиться от распространенных в Европе ошибочных взглядов на Африку как на обширное пустынное пространство, безлюдное и не знающее земледелия.

Да Мосто, напротив, писал о влажных тропических лесах и черных людях, говоривших на самых разных языках.

Третьим направлением, по которому шли венецианские исследователи земель, после Юго-Восточной Азии и «черной» Западной Африки, была Северная Америка. Мореплаватель Джованни Кабото отправился на поиски знаменитого Северо-Западного пути.