Толком не понимая, чего от меня ждут, я подошел к окну и выглянул наружу. Стоящий в некотором отдалении уличный фонарь излучал сквозь пелену дождя достаточно света, чтобы я уверился, что «здесь никого нет». Нас окружала только отвесная стена башни.
Дампьер закрыл окно и, жестом указав мне на кресло, сел сам.
То, что произошло, не несло в себе ничего таинственного, дюжина объяснений бы сгодилась (хотя ни одно не пришло мне в голову), однако я находился под странным впечатлением от случившегося — возможно, это было связано с настойчивым желанием друга успокоить меня, что только придавало значительности непонятному стуку. Дампьер доказал, что никого рядом нет, но именно это возбуждало интерес, а он не давал никаких объяснений. Его молчание раздражало и обижало меня.
— Дорогой друг, — сказал я с долей иронии, — я не склонен подвергать сомнению твое право давать у себя убежище всем призракам, которых ты находишь достойными и соответствующими твоим представлениям о друзьях, — это твое личное дело. Но я человек простой, принадлежу этому миру, и призраки не способствуют моему душевному спокойствию и комфорту. Я еду в гостиницу, где меня встретят люди из плоти и крови.
Мой поступок был не очень вежливым, но Дампьер не проявил неудовольствия.
— Пожалуйста, останься, — сказал он. — Я благодарен тебе. То, что ты слышал сегодня, я уже слышал дважды. Теперь я знаю, что это не слуховая галлюцинация. А это много значит для меня — больше, чем ты можешь представить. Закури новую сигару и запасись терпением, я расскажу тебе одну историю.
Ливень теперь перешел в монотонный дождь — ровный и спокойный, лишь изредка, при усиливавшемся ветре, нарушаемый шелестом ветвей. Надвигалась ночь, но сочувствие и любопытство удерживали меня, и я с интересом выслушал монолог друга, не прервав его ни единым словом с начала до конца.
— Десять лет тому назад, — начал он, — я жил на первом этаже в одном из однообразных домов, вытянутых вдоль улицы на другом конце города, это место зовут Ринкон-Хилл. В прошлом он был лучшим кварталом Сан-Франциско, но со временем пришел в запустение и упадок — частично из-за примитивной отечественной архитектуры, не удовлетворявшей возросшие требования наших богатых граждан, частично из-за перестроек, превративших его в руины. Ряд домов, в одном из которых я жил, располагался в глубине улицы, при каждом доме был маленький садик, отделенный от соседей низкой железной изгородью и с математической точностью разделенный пополам гравийной дорожкой от ворот до дома.
Однажды утром, выходя из дома, я увидел юную девушку, входящую в сад слева. Стоял теплый июньский день, на ней было легкое белое платье; с плеч свисала большая соломенная шляпка, щедро украшенная цветами и красивыми лентами по моде времени. Изысканная простота ее туалета недолго удерживала мое внимание, ведь никто не мог, увидев ее лицо, думать о земных материях. Не беспокойся, я не стану осквернять идеал своим описанием — скажу только, что она была необыкновенно красива. Вся красота, какую я созерцал или о какой мечтал, сосредоточилась в этой несравненной живой картине, написанной Божественным Художником. И это зрелище так растрогало меня, что я, не думая о бестактности своего поведения, бессознательно снял шляпу, как снимает ее набожный католик или благовоспитанный протестант перед изображением Девы Марии. Девушка не выказала неудовольствия, она просто устремила на меня прекрасные черные глаза — от этого взгляда у меня перехватило дыхание — и, больше никак не реагируя на мой поступок, вошла в дом. Какое-то время я стоял не двигаясь, сжимал в руках шляпу и болезненно сознавал собственную неучтивость, однако чувство вины притуплялось от понимания, что я только что созерцал несравненную красоту. Затем я пошел своим путем, оставив позади сердце. В обычное время я вернулся бы домой к вечеру, но теперь уже в середине дня был в своем садике, проявив несвойственный мне интерес к растущим там простеньким цветам. Однако мои надежды не оправдались: она не вышла.
За бессонной ночью последовал день, прошедший в надеждах и разочаровании, но на третий день, когда я бесцельно бродил по окрестностям, я ее встретил. Конечно, я не повторил прошлого глупого поступка со снятием шляпы и даже не осмелился долго смотреть на нее, чтобы не показать особую заинтересованность, но сердце мое бешено заколотилось. Я затрепетал и отчаянно покраснел, когда она обратила ко мне большие черные глаза, и взгляд ее, в котором не было ни дерзости, ни кокетства, говорил, что она меня узнала.
Не стану утомлять тебя подробностями; впоследствии я не раз сталкивался на улице с девушкой, но никогда не заговаривал с ней и не пытался привлечь ее внимание. Не предпринимал я и попыток с ней познакомиться. Возможно, мое поведение, требующее такой выдержки и самоограничения, не совсем тебе понятно. Ясно, что я был по уши влюблен, но кто может победить свою привычку к анализу или переделать характер?
Я был тем, кого глупцы называют (а еще более глупые хотят, чтобы их так называли) аристократом; а девушка, несмотря на ее красоту, очарование и грацию, не принадлежала к моему классу. Я узнал ее имя — нет нужды его называть — и кое-что о ее семье. Она оказалась сиротой, племянницей жуткой старой толстухи, в доме которой жила. Мой доход невелик, и я лишен таланта ухаживать за девушками с брачными целями, хотя это, возможно, и плюс. Родство с ее семьей заставило бы меня приноравливаться к их укладу, разлучило с любимыми книгами и занятиями и понизило в общественном мнении. Такие соображения легко осудить, а я не собираюсь защищаться. Пусть общественное мнение будет не в мою пользу, но тогда справедливости ради надо привлечь к ответственности всех моих предков, а мне разрешить просить о смягчении приговора, учитывая властный закон о наследственности. Кровь предков в моих жилах протестовала против такого мезальянса. Короче говоря, мои вкусы, привычки, инстинкты вкупе с остатками разума, не утраченного полностью с влюбленностью, сопротивлялись такому повороту событий. Более того, я был неизлечимый сентименталист и находил утонченное очарование в отчужденном, духовном общении, которое знакомство могло опошлить, а женитьба полностью свести на нет. Ни одна женщина, думал я, не может быть такой, какой кажется это очаровательное создание. Любовь — прекрасный сон, зачем торопиться с пробуждением?
Эти мысли и чувства подсказывали, как надо поступить. Честь, гордость, благоразумие, преданность идеалам — все побуждало меня бежать, но для этого я был слишком слаб. Самое большее, на что меня хватило: совершив насилие над собой, я перестал искать встреч с девушкой и даже избегал выходить в сад, чтобы случайно не увидеть ее. Я покидал дом, когда знал, что она ушла на музыкальные занятия, и возвращался поздно вечером. Но все это время я словно пребывал в трансе, предавался обольстительным фантазиям и полностью подчинил интеллектуальную жизнь этим мечтам. Дорогой друг, тебе, чьи действия всегда разумны, трудно понять призрачное счастье, в котором я жил.
Однажды вечером меня, как говорится, черт попутал. Из болтовни моей говорливой хозяйки я узнал, что спальня девушки граничит с моей через смежную стену между нашими строениями. Поддавшись внезапному и вульгарному порыву, я осторожно постучал по стене. Ответа, естественно, не последовало, но меня это не вразумило. Я был как в бреду, повторил свой глупый, оскорбительный поступок, и опять безрезультатно. На этот раз у меня хватило ума остановиться.
Спустя час, уйдя с головой в инфернальные изыскания, я услышал, или мне показалось, что услышал, ответное постукивание. Отшвырнув книги, я бросился к стене и методично, насколько позволяло сильно бьющееся сердце, стукнул три раза. На этот раз ответ был отчетливый и безошибочный: один, два, три — точное повторение моего сигнала. Это все, чего я добился, но и этого было достаточно — даже слишком много.
Следующий вечер и многие за ним продолжалось это глупое занятие, и всегда «последнее слово» оставалось за мной. Все это время я был безумно счастлив, но из-за врожденного упрямства упорствовал в своем решении не видеться с девушкой. Затем, как и следовало ожидать, я перестал получать ответы. «Ей неприятно то, что она считает моей робостью, ведь я не предпринимаю никаких попыток познакомиться», — сказал я себе и твердо решил встретиться с ней, завязать знакомство — и что дальше? Этого я не знал, как и того, что в результате получится. Много дней я тщетно пытался увидеть девушку, но ее нигде не было. Я постоянно бродил по местам, где ее встречал, но она там не проходила. Из окна я высматривал ее в саду, но она не входила в дом и не выходила из него. Я впал в глубокое уныние, полагая, что она уехала, но не предпринимал никаких шагов, чтобы разрешить свои сомнения, расспросив о ней квартирную хозяйку, к которой чувствовал непреодолимое отвращение после того, как она заговорила о девушке без должного уважения, какое, на мой взгляд, она заслуживала.
Наконец наступила роковая ночь. Измученный волнениями, собственной нерешительностью и упадком духа, я рано лег и заснул так крепко, как только мог. Посреди ночи, разбуженный какой-то злой силой, решившей навсегда лишить меня покоя, я открыл глаза, сел в постели, вполне очнувшись от сна, и стал внимательно прислушиваться — неизвестно к чему. Мне показалось, что я слышу легкий стук в стену — призрачный отзвук прежнего сигнала. Вскоре он повторился: один, два, три — так же тихо, как раньше, но в нем слышался сигнал тревоги и напряжение, с которым он посылался. Я уже собирался ответить, как враг рода человеческого вновь вторгся в мои дела с презренным советом наказать ее. Она долго и жестоко игнорировала меня, теперь я отвечу тем же. Невероятная глупость — да простит меня Господь! Оставшуюся часть ночи я провел без сна, позорно оправдывая свое упрямство и вслушиваясь в тишину.
На следующее утро, выходя из дома, я встретил квартирную хозяйку.
— Доброе утро, мистер Дампьер, — сказала она. — Вы слышали новости?
Я ответил, что ничего не слышал, и по моему тону было ясно, что никакие новости меня не интересуют. Но она этого не поняла.
— О нашей соседке, больной молодой леди, — продолжала она тараторить. — Как! Вы не знали? Она болела много недель. А теперь…
Я чуть не набросился на нее.
— Что? Что теперь? — вырвалось у меня.
— Она умерла.
Это еще не вся история. Как я узнал позже, той последней ночью больная, придя в сознание после недельного бреда, попросила (это были ее последние слова) придвинуть кровать к противоположной стене. Присутствующие при этом люди сочли эти слова продолжением бреда, однако исполнили ее просьбу. И тогда несчастная умирающая напрягла остатки воли, чтобы восстановить разорванную связь — золотую нить чувства между самой невинностью и чудовищным, низким и слепым эгоизмом.
Чем я мог искупить свою вину? Какие мессы нужно служить, чтобы упокоить души, которые тоскуют в такие ночи, как эта, — души, «унесенные невидимыми ветрами» и являющиеся в часы бури и мрака со знаками и знамениями, памятью о былом и предсказанием смерти?
Это третье посещение. В первый раз я отнесся к нему скептично, объяснив случившееся естественными причинами; во второй — ответил на сигнал после нескольких повторных постукиваний, но ответа не последовало. Сегодня очередной сигнал замыкает «фатальную триаду», разъясненную в «Некромантии Парапелиуса». Больше мне нечего сказать.
Когда Дампьер закончил рассказ, я не знал, что сказать, а задавать вопросы было непростительной грубостью. Я встал, пожелал ему спокойной ночи тоном, в котором сквозило сочувствие, он молчаливо его принял, чуть крепче пожав мою руку. Этой ночью, оставшись наедине со своей скорбью и раскаянием, он перешел границу Непознанного.
Человек из носа[82]
В той части Сан-Франциско, которая зовется Норт-Бич, есть две пересекающиеся улицы, а рядом с ними — пустырь, более ровный, чем остальные пустыри в этом районе. Однако прямо за ним, к югу, земля круто поднимается тремя террасами вверх. Там пасутся козы и обитают бедняки — несколько семейств из разных социальных слоев живут здесь дружно «со времени основания города». Одно скромное жилище на нижней террасе сразу бросается в глаза: оно — словно карикатура на человеческое лицо, такое изображение мальчишка мог вырезать на пустой тыкве, нисколько не в обиду сородичам. Глаза — два круглых окна, нос — дверь, рот — дыра, образованная утратой нижней доски. Крыльца со ступеньками нет. Как лицо дом слишком велик, как место для житья слишком мал. Пустой, бессмысленный взгляд глаз без бровей и ресниц производит жутковатое впечатление.
[82] © Перевод. В. И. Бернацкая, 2020.