Лежа в постели, мистер Бисон сжался в комок. Смуглый маленький джентльмен расправил ноги, нетерпеливо отбил носком ботинка такт на полу, вытащил тяжелые золотые часы и сверился с ними. Старик выпрямился и молча взял пистолет.
Бах!
Словно рухнувшее с виселицы тело, китаец провалился в черную дыру с косичкой в зубах. Люк с треском захлопнулся. Смуглый маленький джентльмен из Сан-Франциско проворно вскочил с краешка стула, поймал что-то в воздухе шляпой — так мальчишки ловят бабочек, и быстро исчез в камине, словно его туда втянуло.
Из темноты снаружи через открытую дверь донесся слабый, отдаленный крик — долгий скорбный вопль: то ли ребенок задыхался в пустыне, то ли Сатана уносил погибшую душу. Возможно, то выл койот.
В начале следующей весны группа золотоискателей в поисках новых мест проходила мимо Галча и в одной из покинутых лачуг обнаружила на койке труп Хайрама Бисона с пулей в сердце. Стреляли явно с противоположной стороны комнаты, потому что в одной из дубовых балок под потолком остался небольшой синеватый след — пуля попала в сучок и рикошетом ударила в грудь жертвы. К той же балке был надежно прикреплен конец — как показалось — веревки, сплетенной из конских волос, разорванной пулей. Больше ничего интересного не обнаружили, кроме странного, со следами плесени наряда, некоторые предметы которого были впоследствии идентифицированы знающими людьми как одежда, в которой много лет назад хоронили местных жителей. Было непонятно, как она могла здесь оказаться, если ее только не надевала для маскировки сама Смерть, что малоправдоподобно.
Малыш-бродяга[77]
Если б вы видели малыша Джо на углу улицы под дождем, вы вряд ли пришли бы в восторг. Это был обычный осенний ливень, но проливавшуюся на Джо воду (который был не в том возрасте, чтобы разбирать, что к чему, и потому не учитывался законом о беспристрастном распределении) посторонний человек назвал бы странной: темной и вязкой — липкой. Впрочем, даже для Блэкберга, где действительно происходят весьма удивительные вещи, это было необычно.
Например, десять или двенадцать лет назад здесь шел дождь из лягушат, что убедительно подтверждается хроникой того времени; правда, запись заканчивается невразумительным заявлением, что такая погода особенно хороша для французов.
А несколько лет тому назад в городе шел кроваво-красный снег; в Блэкберге зимой холодно, снег валит часто и помногу. Сомневаться не приходится — в том случае снег был цвета крови и, когда таял, превращался в воду того же цвета — если только это не была и правда кровь. Явление приобрело широкую известность, и у науки нашлось столько объяснений, сколько было ученых, которые ничего в этом не поняли. Но граждане Блэкберга, много лет жившие в городке, где теперь шел красный снег, должны бы знать об этом явлении больше других, но они только качали головами и говорили: добра не жди.
И как в воду глядели: следующее лето запомнилось таинственной болезнью — эпидемией, или бог знает чем; во всяком случае, врачи терялись в догадках, и эта болезнь унесла жизни доброй половины населения. Большая часть другой половины уехала и долго не возвращалась, но в конце концов приехала на старое место и к настоящему времени расплодилась и достигла прежнего количества, однако Блэкберг уже никогда не стал прежним.
Совершенно другого рода, хотя тоже «весьма необычная», история о призраке Хетти Парлоу. Девичья фамилия Хетти Парлоу была Браунон, и в Блэкберге эта фамилия значит больше, чем можно предположить.
Брауноны жили здесь с незапамятных времен — почти с высадки первых колонистов, и считались первым семейством города. А также самым лучшим и самым богатым; блэкбергские жители с радостью отдали б всю свою плебейскую кровь в защиту этой семьи. Мало кто из семейства жил постоянно вдали от Блэкберга — хотя многие получили образование в самых разных местах и почти все поездили по миру, — и потому в городе они были представлены основательно. Мужчины занимали почти все государственные или муниципальные должности, а женщинам досталась благотворительность. Хетти любили больше других за ее добрый нрав, чистосердечность и исключительную красоту. Она вышла замуж в Бостоне за молодого повесу по фамилии Парлоу и, как настоящая Браунон, перетащила мужа в Блэкберг и сделала из него члена городского совета. Родившегося ребенка они назвали Джозефом и очень его любили, как тогда было принято у родителей всего округа. Но они умерли от уже упоминавшейся таинственной болезни, и Джозеф в год остался сиротой.
К несчастью для Джозефа, болезнь, отнявшая у него родителей, на этом не остановилась; она пошла дальше и уничтожила почти весь род Браунонов и сводных родственников; а те, кто бежал, не возвращались. Традиция была разрушена, поместье Браунонов перешло в чужие руки, остались только те члены семьи, что покоились в земле кладбища Оук-Хилл; там их собралась целая колония — достаточно мощная, чтобы сопротивляться натиску чужаков и отвоевать себе лучшие участки. А теперь о призраке…
Как-то вечером, спустя три года после смерти Хетти Парлоу, группа молодых людей из Блэкберга ехала в фургоне мимо кладбища; если вы бывали в этих местах, то помните, что дорога на Гринтон проходит через Оук-Хилл и идет на юг. Они возвращались с Майского фестиваля в Гринтоне, так что можно установить точную дату события. Их было человек десять-двенадцать, и, несмотря на недавние печальные события, молодые люди находились в весьма приподнятом настроении. Когда они поравнялись с кладбищем, возница натянул вожжи, сдерживая лошадей, и удивленно вскрикнул. И было чему удивляться: впереди, почти на дороге, однако не сходя с кладбищенской земли, стоял призрак Хетти Парлоу. Сомнений не было: ее лично знали все эти юноши и девушки. А на то, что это был призрак, указывали обычные приметы: саван, длинные распущенные волосы, отрешенный взгляд. Призрак печально протягивал руки на запад, словно желал получить вечернюю звезду, весьма соблазнительную, но абсолютно недостижимую. Молодые люди застыли в молчании (так гласит легенда) — на празднике они пили только кофе и лимонад — и отчетливо слышали, как призрак звал: «Джо! Джо!» Через мгновение все исчезло. Конечно, этому можно не верить.
Как раз в это время, как впоследствии выяснилось, Джо блуждал по поросшей полынью равнине на противоположной стороне континента, близ Уиннимука в штате Невада. В этот город Джо привезли добрые люди, отдаленно связанные родственными узами с его покойным отцом, усыновили малыша и нежно о нем заботились. Но в тот вечер несчастный ребенок вышел из дома и заблудился.
Его дальнейшая история покрыта мраком, но в нем есть некоторые просветы. Известно, что его подобрала семья индейцев пайютов, некоторое время он жил у них, а потом индейцы продали мальчика — действительно продали за деньги одной женщине на железнодорожной станции далеко от Уиннимука, она ехала на восток. Женщина обещала навести справки о ребенке, но ей не удалось ничего узнать, и, будучи бездетной вдовой, она оставила его у себя. В этот период жизни Джо был далек от положения сироты, количество претендентов на роль родителей, казалось, спасало его от этого горестного положения.
Миссис Дарнелл, его новая мать, жила в Кливленде (штат Огайо). Но приемный сын недолго оставался с ней. Однажды его увидел полицейский, новый человек в районе, мальчик сознательно поплелся за ним, а когда его стали расспрашивать — что и как, ответил, что «идет домой». Должно быть, дальше он ехал поездом, так как три дня спустя оказался в Уайтвилле, который, как известно, находится далеко от Блэкберга. Одежда у малыша сохранилась в приличном состоянии, но сам он был чудовищно грязен. Джо не мог рассказать о себе ничего связного и потому был задержан как бродяга и отправлен в детский приют, где его помыли.
Из детского приюта в Уайтвилле Джо сбежал — просто ушел однажды в лес, и больше его не видели.
Дальнейшие его следы обнаруживаются на окраине Блэкберга, на углу улицы, где он одиноко стоит под холодным осенним дождем, и теперь уже можно сказать, что на самом деле дождь вовсе не был темным и липким — ему просто не удавалось смыть грязь с лица и рук малыша. Джо был по уши в грязи, его словно разрисовала рука художника. На несчастном маленьком бродяжке не было ботинок, покрасневшие ножки распухли, и при ходьбе он хромал. Что до одежды — то вы вряд ли смогли бы назвать хоть один предмет его туалета и никогда не поняли бы, каким чудом это тряпье удерживается на нем. Сомнений не было — он продрог с головы до ног и сам это понимал. В этот вечер холод пробрал бы до костей любого, потому никого на улице и не было. Как здесь оказался сам Джо, он не смог бы ответить, даже если б его словарный запас состоял из доброй сотни слов. Видя его растерянный взгляд, всякий бы догадался, что малыш понятия не имеет, где (и почему) находится.
Однако для своего возраста Джо совсем не был глуп; холод и голод гнали его вперед, и он побрел косолапя, на полусогнутых ногах к одному из домов на улице, где было тепло и светло. Но его разумная попытка не удалась: большая собака на цепи подвергла сомнению его право войти внутрь. Страшно перепуганный малыш решил (и не без оснований), что жестокость снаружи предполагает не меньшую жестокость внутри, и заковылял прочь от домов. Справа от Джо простирались серые мокрые поля, слева — те же серые поля, дождь слепил глаза, и наступавшая туманная, темная ночь вывела его на дорогу, ведущую в Гринтон. Точнее сказать, ведущую в Гринтон тех, кому посчастливится миновать кладбище Оук-Хилл. А каждый год многим это не удается.
Джо не удалось.
Его нашли на следующее утро — мокрого, холодного, но уже не голодного. Наверное, он вошел в кладбищенские ворота, надеясь, что дорога приведет к дому, где не будет собаки, и брел, спотыкаясь и падая на могилы, пока не устал и не сдался. Малыш лежал на боку, положив под грязную щеку грязную ладошку, другую руку он, чтобы как-то согреть ее, засунул под лохмотья; а вторая щечка, отмытая дождем, сияла чистотой, словно ее поцеловал посланный Богом ангел. Впоследствии вспомнили — в первое время никто не обратил на это внимания, так как тело малыша тогда еще не опознали, — что он лежал на могиле Хетти Парлоу. Однако могила не раскрылась, чтобы принять его. Не нам судить, но лучше бы случилось иначе.
Психический сдвиг[78]
Летом 1874 года я находился в Ливерпуле, куда поехал по делам нью-йоркского торгового дома «Бронсон и Джаррет». Я — Уильям Джаррет, мой партнер — Зенас Бронсон. В прошлом году наша фирма обанкротилась, и Зенас, не в силах перенести резкий переход от богатства к бедности, скончался.
Закончив дела и осознав, что справился с утомительной миссией, я решил, что длительное морское путешествие пойдет мне на пользу, и потому, отказавшись от мысли вернуться домой на одном из превосходных пассажирских лайнеров, забронировал билет на парусник «Морроу» и перевез на него купленные мною в изрядном количестве ценные товары. На «Морроу», английском корабле, было мало кают для пассажиров, и, кроме меня, на нем плыла только молодая женщина со служанкой, пожилой негритянкой. Меня удивило, что у путешествующей англичанки такое сопровождение, но потом она объяснила, что женщина перешла в ее семью после того, как ее хозяева, супруги из Южной Каролины, гостившие в их доме в Девоншире, умерли в один день; это событие, само по себе чрезвычайное, и так отложилось бы в моей памяти, даже если б в нашем разговоре не всплыло имя гостившего мужчины — Уильяма Джаррета, полного моего тезки. Я знал, что какие-то наши дальние родственники живут в Южной Каролине, но ничего о них не знал.
15 июня «Морроу» вышел из устья Мерси, и в течение нескольких недель мы плыли под чистым небом, овеваемые легким бризом. Наш капитан — отличный моряк, но в остальном человек вполне заурядный — не обременял нас своим обществом, мы виделись только за столом, и потому я сдружился с молодой женщиной, которую звали Джанет Харфорд. Откровенно говоря, мы были почти все время вместе, и, будучи рефлектирующим человеком, я часто пытался проанализировать и определить то новое чувство, какое она во мне вызывала, — необъяснимое, неуловимое, но властное притяжение, заставлявшее меня постоянно ее искать, — но у меня ничего не получалось. Я мог с определенностью сказать только то, что оно не было любовью. Убедив себя в этом, я, не сомневаясь в ее искренности, однажды вечером, когда мы сидели на палубе (помнится, это было 3 июля), спросил у нее со смехом, не поможет ли она разрешить мои психологические сомнения.
Какое-то время она молчала, глядя в сторону, и я уже начал думать, что своим вопросом проявил грубость и неделикатность, а потом серьезно посмотрела мне в глаза. И в то же мгновение моим сознанием овладела самая странная иллюзия, какая только может посетить человека. Казалось, она смотрит не глазами, а чем-то, что находится неизмеримо дальше за ними; и множество других людей — мужчин, женщин и детей, на лицах которых я улавливал странно знакомые, быстро тающие выражения, теснились за ней, нетерпеливо стремясь раньше других взглянуть на меня через открытую сферу. Корабль, океан, небо — исчезло все. Существовали только фигуры из этой необыкновенной, фантастичной картины. Затем внезапно я погрузился в темноту, а потом так же внезапно вынырнул из нее и мало-помалу (как глаза привыкают к смене света) стал различать прежнее окружение — палубу, мачту, канаты. Мисс Харфорд, очевидно, спала, она закрыла глаза и откинулась в кресле; открытая книга, которую она читала, лежала на ее коленях. Это было редкое и любопытное сочинение «Размышления Деннекера»; не знаю, что побудило меня взглянуть на начало страницы, на этом месте лежал указательный палец девушки: «Каждому дано на какой-то момент выходить из тела; и как струя, стекая, сливается с большей, так и родственные души, пересекаясь, соединяются, в то время как их тела продолжают двигаться своим путем, ничего об этом не зная».
Мисс Харфорд вздрогнула и проснулась; солнце опустилось за горизонт, но холодно не было. Ни ветерка, ни облаков, однако и звезды не показывались. На палубе раздался торопливый топот; вызванный снизу капитан присоединился к первому помощнику, который стоял, глядя на барометр. «О боже!» — услышал я его возглас.
Через час я уже не видел в темноте и захлестывающих палубу волнах фигуру Джанет Харфорд, тонущий корабль затянул нас в водоворот, и я потерял сознание, ухватившись за корабельные снасти.
Очнулся я от яркого света лампы. Я лежал на койке в обычной каюте океанского лайнера. Напротив, на диване, сидел мужчина, полураздетый, готовый ко сну, и читал книгу. В нем я узнал моего друга Гордона Дойла, которого встретил в Ливерпуле в день своего отъезда; он тоже готовился к отплытию на пароходе «Город Прага» и предлагал присоединиться к нему.
[77] © Перевод. В. И. Бернацкая, 2020.
[78] © Перевод. В. И. Бернацкая, 2020.