Когда я прибежал на место, весь город был уже там. Дом сгорел дотла, но посреди ровного слоя тлеющего пепла целый и невредимый красовался книжный шкаф! Занавески сгорели, обнаружив стеклянные дверцы, и зловещий багровый свет озарял внутренность шкафа. В нем «точно как живой» стоял мой незабвенный отец, а рядом с ним — подруга его радостей и печалей. Ни одного волоска у них не опалило огнем, и одежда их была не тронута. На голове и шее виднелись раны, которые я был принужден нанести им, чтобы достигнуть своей цели. Толпа смолкла, словно увидев чудо: благоговение и страх сковали языки. Я сам был очень взволнован.
Года через три после этого, когда описанные выше события почти изгладились из моей памяти, я поехал в Нью-Йорк, чтобы принять участие в сбыте фальшивых облигаций Соединенных Штатов. Однажды, заглянув случайно в мебельную лавку, я увидел точную копию того книжного шкафа.
— Я купил его почти даром у образумившегося изобретателя, — объяснил торговец. — Он сказал, что этот шкаф — несгораемый, потому что поры в дереве заполнены квасцами под гидравлическим давлением, а стекло сделано из асбеста. Не думаю, впрочем, чтобы он действительно был несгораемый, — вы можете его приобрести за ту же цену, что и обыкновенный книжный шкаф.
— Нет, — сказал я, — если вы не даете гарантии, что шкаф несгораемый, я его не куплю, — и, простившись с торговцем, я вышел из лавки.
Я не взял бы его и даром: он вызывал во мне чрезвычайно неприятные воспоминания.
Бездонная могила[90]
Меня зовут Джон Бренуолтер. Мой отец, пьяница, получил патент на кофейные зерна, которые сделал из глины; но, как честный человек, сам не занимался их производством. Поэтому он был не очень богатым человеком: отчисления за столь ценное изобретение еле покрывали издержки от тяжбы с мошенниками, покусившимися на его авторское право. Из-за этого я был лишен многих преимуществ, которые имели дети менее щепетильных и бесчестных родителей, и если б не благородная и преданная мать, которая, забросив всех братьев и сестер, лично занялась моим воспитанием, расти бы мне в невежестве и ходить, как все, в школу. Быть любимцем у хорошей матери — это дорогого стоит.
Когда мне было девятнадцать лет, отец имел несчастье умереть. У него было отменное здоровье, и его неожиданная смерть за обеденным столом никого не удивила больше, чем его самого. Только утром пришло сообщение, что ему выдан патент на устройство, позволяющее бесшумно взламывать сейфы с помощью гидравлического давления. Руководитель патентного ведомства назвал устройство самым оригинальным, самым эффективным и продаваемым изобретением, какое он когда-либо видел, и мой отец уже предвкушал впереди обеспеченную и достойную старость. Понятно, что внезапная смерть стала большим разочарованием для него, но мать, славившуюся благочестием и покорностью воле Небес, эта утрата не так уж сильно расстроила. После обеда, когда тело моего бедного отца убрали с пола, она позвала нас в соседнюю комнату и сказала следующее:
— Дети мои, исключительное событие, свидетелями которого вы только что были, одно из самых неприятных в жизни добропорядочного человека, и, уверяю вас, мне оно тоже не доставило удовольствия. Верьте, что я не приложила к этому руку. Хотя, — прибавила она, потупив глаза в глубокой задумчивости, — хорошо, что он умер.
Эти слова она произнесла с такой убежденностью в их справедливости, что ни у кого из нас не хватило духу задать ей какой-нибудь вопрос. Изумление матери, когда кто-нибудь из детей вел себя неправильно, было для нас страшней всего. Однажды, когда в приступе раздражительности я позволил себе вольность и отрезал ухо младенцу, ее простые слова: «Джон, ты удивляешь меня!» — показались мне таким страшным выговором, что после бессонной ночи я пришел к ней весь в слезах и, бросившись на колени, воскликнул: «Прости, мамочка, что я удивил тебя». Так что мы все — в том числе и одноухий малыш — почувствовали: лучше всего принять как должное ее утверждение, что нашему дорогому папочке стоило умереть. Мамочка продолжала:
— Должна сказать вам, дети мои, что в случае внезапной смерти по неясным причинам, согласно закону, должен приехать коронер, который разрежет тело на куски и покажет их разным людям, а те осмотрят их и тогда объявят человека мертвым. За это коронер получает много денег. В нашем случае я хочу избежать болезненной формальности; ее никогда не одобрили бы… останки. Джон, — тут мамочка обратила свое ангельское лицо на меня, — ты образованный юноша и очень осмотрительный. Тебе предоставляется возможность отплатить добром за те жертвы, которые все мы принесли, чтобы ты получил надлежащее воспитание. Пойди и убей коронера.
Восхищенный этим неопровержимым доказательством материнского доверия и возможностью отличиться в том, что отвечало моим врожденным склонностям, я опустился на колени и поднес материнскую руку к губам, смочив ее благодарными слезами. Еще не пробило пяти часов, как я расправился с коронером.
Меня сразу же арестовали и бросили в тюрьму, где я провел ужасную ночь, не в силах уснуть из-за брани сокамерников — двух священников, богословское образование которых породило в их умах множество нечестивых мыслей и наградило несравненным по уровню сквернословия языком. Но ближе к утру они разбудили спящего в соседнем помещении тюремщика, который вошел в камеру и, осыпав священников грязными ругательствами, предупредил: если он услышит хоть слово брани, то даже духовный сан не помешает ему вышвырнуть их на улицу. После этого спор святых отцов протекал тише и закончился примирением, а я заснул мирным и живительным сном, каким спят только юные и невинные души.
На следующее утро я предстал перед Главным судьей, который, выступив в роли мирового судьи, провел предварительный допрос. Я заявил о своей невиновности и прибавил, что убитый был отъявленный демократ. (Моя добрая мать была республиканкой и с детских лет прививала мне принципы правильной системы правления и необходимость подавления фракционной оппозиции.) Судью-республиканца, избранного не без помощи урны со «скользящим»[91] дном, впечатлила эта убедительная речь, и он предложил мне сигарету.
— С вашего позволения, ваша честь, — начал прокурор, — я не считаю необходимым в данном случае использовать свидетельские показания. По законам нашего округа, вы исполняете здесь обязанности мирового судьи, решающего вопросы о предании обвиняемых суду. И потому ваш долг — решать. А показания и прения подвергают сомнению ваше право исполнить свой долг. Вот все, что я хотел сказать.
Мой адвокат, брат покойного коронера, встал и заявил:
— С позволения высокого суда, мой ученый оппонент так хорошо и красноречиво изложил принципы законодательства по этому вопросу, что мне остается только поинтересоваться, до какой степени это соблюдается. Ваша честь — действительно мировой судья, и в качестве такового ваш долг — решать, но что? Этот вопрос закон мудро и заслуженно оставляет на ваше усмотрение, а вы мудро свершаете то, что требует от вас закон. Сколько я вас знаю, ваша честь, вы только и делаете, что свершаете что-нибудь — подкуп присяжных, кражи, поджоги, лжесвидетельства, прелюбодеяния, убийства — все преступления и нарушения закона, которые известны каждому распутнику и извращенцу, включая моего ученого друга, прокурора. Свою миссию мирового судьи вы выполнили, и так как нет никаких свидетельств против этого достойного молодого человека, моего клиента, я предлагаю его освободить.
Последовало выразительное молчание. Судья поднялся, надел черную шапочку и голосом, дрожащим от волнения, даровал мне жизнь и свободу. Затем, повернувшись к адвокату, произнес холодно и с достоинством:
— Увидимся позже.
На следующее утро адвокат, так добросовестно защищавший меня от обвинения в убийстве собственного брата, с которым у него был спор из-за земли, исчез, и его судьба по сей день неизвестна.
Тем временем тело моего бедного отца захоронили тайно в полночь на заднем дворе его последнего земного жилища вместе с последними ботинками и с неисследованным содержанием последней еды.
— Он всегда был против показухи, — сказала дорогая мамочка, утаптывая над ним землю и помогая детям разбрасывать сверху солому. — У него был характер семьянина, он любил спокойную жизнь.
В письмах в органы общественного управления мамочка писала, что у нее есть основание думать, что муж мертв: ведь он уже несколько дней не обедает дома. Однако судья Ослов — так она впоследствии называла главу нашего суда — решил, что этих доказательств недостаточно, и передал управление нашим имуществом в руки общественного администратора, оказавшегося его зятем. Выяснилось, что оно как раз покрывает наши долги; оставался еще патент на устройство, позволяющее при помощи гидравлического давления бесшумно вскрывать сейфы, но он, по словам мамочки, перешел в собственность судьи по делам наследства и государственного администратора наследства. Так за несколько быстро пролетевших месяцев обеспеченная и уважаемая семья опустилась до преступления и лишилась всего; в результате нужда заставила нас начать работать.
В выборе занятия мы руководствовались разными соображениями: личной пригодностью, наклонностями и так далее. Мамочка открыла элитную частную школу по изучению искусства изменения пятен на коврах из леопардовых шкур; старший брат Джордж Генри, у которого была склонность к музыке, устроился по соседству горнистом в приют для глухонемых; сестра Мэри-Мария принимала заказы на эссенцию из отмычек профессора Памперникела для ароматизации минеральных источников; а я устроился установщиком и позолотчиком поперечин для виселиц. Остальные дети еще не доросли до настоящей работы и продолжали по нашему наущению таскать небольшие вещицы с витрин магазинов.
В часы отдыха мы заманивали в дом приезжих, а потом хоронили трупы в подвале.
В одной части подвала хранились вина, крепкие напитки и провизия. Из-за быстрого их исчезновения у нас родилось подозрение, что призраки погребенных нами людей приходят сюда по ночам и пируют. Во всяком случае, утром мы часто находили в подвале остатки копченого мяса, консервов и прочей повсюду разбросанной еды, хотя провизия всегда находилась под замком, надежно укрытая от посторонних посягательств. Мы предложили дорогой мамочке перепрятать запасы, но она, всегда такая щедрая и гостеприимная, сказала, что лучше кое-что потерять, чем себя обнаружить: если призраки лишатся этих маленьких подачек, они могут начать расследование и тем самым разрушат наш план разделения труда и направят энергию всей семьи в одно русло — все мы украсим поперечины на виселицах. Мы, дети, приняли это решение покорно и почтительно, учитывая мудрость и чистоту души мамочки.
Однажды вечером все мы находились в подвале — никто не осмеливался спускаться туда в одиночку, — занятые устройством достойных похорон по христианскому обряду мэра соседнего городка: мамочка и младшие дети держали свечи, а Джордж Генри и я трудились с лопатой и киркой в руках. Вдруг сестра Мэри-Мария завизжала и закрыла лицо руками. Все испуганно вздрогнули, погребение мэра временно приостановилось, а мы с побелевшими лицами и дрожащими от страха голосами попросили сказать, что ее так напугало. Младшие дети так разволновались, что не могли ровно держать свечи, и волнистые очертания наших фигур плясали на стенах, совершая неуклюжие, гротескные движения и принимая подчас ужасные позы. Лицо покойника то жутко мерцало в призрачном свете, то почти исчезало в набежавшей тени и, казалось, каждый раз принимало новое, все более угрожающее выражение злобной угрозы. По погребу метались полчища крыс, испуганных криком больше нас, они пронзительно визжали или, забившись в дальний угол, сверкали из темноты зелеными бусинками глазок, оттеняя слабую фосфоресценцию гниения, исходящую из наполовину вырытой могилы, и казались зримым воплощением еле уловимого запаха смерти, пронизывающего нездоровый воздух. Дети рыдали, прильнув к взрослым, они уронили свечи, и мы были близки к тому, чтобы очутиться в полной темноте, но нас спасло зловещее излучение, медленно поднимавшееся из потревоженной земли и словно фонтаном изливающееся из могилы.
Тем временем сестра, припав к выброшенной из могилы земле, отняла от лица руки и расширенными глазами всматривалась в темноту между двумя винными бочками.
— Вот оно! Вот оно! — визжала она, указывая в ту сторону. — Господи, неужели вы ничего не видите?
И правда, там смутно виднелась человеческая фигура, она покачивалась из стороны в сторону, словно готовясь упасть, но, привалившись к бочке, удержалась; потом она неуверенно шагнула вперед, на мгновение оказалась освещенной огарками свечей, зашаталась и рухнула на землю. Но этого мгновения хватило, чтобы распознать в фигуре по лицу и осанке отца — уже десять месяцев мертвого и похороненного нами самими! — нашего отца, бесспорно, восставшего из могилы и смертельно пьяного!
[90] © Перевод. В. И. Бернацкая, 2020.
[91] В 1856 г. в газете «Фрэнк Лесли иллюстрейтед ньюспейпер» появилась статья, описывающая махинации на выборах с урной для голосования, где были «скользящие» фальшивые дно и стенки.