В дверь громко постучали. Стук в такое время ночи и в такую погоду удивил бы обычного смертного, который провел два года в ущелье, не видя человеческого лица, и к тому же знал, что пройти сюда невозможно; но мистер Бисон не отвел взгляда от горящих углей. И даже когда дверь распахнулась, он только немного съежился, будто ждал чего-то, что предпочел бы не видеть. Такое движение можно видеть у женщин в часовне, когда за ними в проходе проносят гроб.
Но когда высокий старик в шерстяном пальто, с обмотанной платком шляпой, в теплом шарфе, почти скрывающем лицо, в зеленых защитных очках, контрастирующих с ослепительно-белой кожей (в тех местах, где ее еще можно было разглядеть), молча вошел в комнату и тяжело опустил руку в перчатке на плечо мистера Бисона, тот настолько забылся, что поднял с изумлением глаза: среди тех, кого он мог ожидать, такой личности не было. Тем не менее вид нежданного гостя пробудил в мистере Бисоне ряд чувств — удивление, удовлетворение, неподдельную искренность. Поднявшись со своего места, он снял узловатую руку с плеча и пожал ее с неожиданной пылкостью: в облике старика не было ничего привлекательного, скорее, он вызывал отвращение. Однако притягательность — слишком общая характеристика, она может включать и отвращение. Что может быть притягательнее лица, которое мы инстинктивно закрываем простыней! Когда оно становится еще притягательнее — просто завораживающим, — мы кладем на него семь футов земли.
— Сэр, — сказал мистер Бисон, отпуская руку старика, безвольно, с легким треском упавшую тому на бедро, — сегодня выдалась ужасная ночь. Присаживайтесь. Я очень рад вас видеть.
Речь мистера Бисона говорила о хорошем воспитании, чего, учитывая все обстоятельства, трудно было ожидать. Действительно, контраст между его внешностью и манерами был поразительный, такого не встретишь среди обычных золотоискателей. Старик сделал шаг к огню, таинственно заигравшему в зеленых очках.
— Поверьте, я говорю от души! — заверил мистер Бисон.
Манеры мистера Бисона были не совсем отточены, кое-какие уступки местным вкусам в них чувствовались. Он ненадолго замолк, позволив своему взгляду переместиться с закутанной головы гостя на теплое пальто с покрытыми плесенью пуговицами и ниже — на зеленоватые кожаные ботинки, присыпанные снегом, который, подтаяв, расползался по полу тонкими струйками. Осмотрев гостя, мистер Бисон остался доволен его видом. А кто бы не был? Потом он продолжил:
— К сожалению, могу предложить вам угощение под стать моему скромному пристанищу, однако буду польщен, если вы разделите его со мной, а не отправитесь на поиски лучшего в Бентли-Флэт.
Применяя тонкость ненавязчивого гостеприимства, мистер Бисон представил дело так, будто временное пребывание в его теплом жилище в ненастную ночь — тяжелое испытание по сравнению с необходимостью пройти четырнадцать миль по хрупкому насту, то и дело проваливаясь по пояс. Вместо ответа гость стал расстегивать пальто. Хозяин подбросил новую порцию дров в огонь, подмел каменную плиту у камина волчьим хвостом и сказал:
— Но мне кажется, вам лучше бежать отсюда.
Старик сел у камина, подставив большие подошвы шедшему от огня теплу, шляпу он не снял. На рудниках редко снимают шляпу, разве только вместе с ботинками. Без дальнейших замечаний мистер Бисон тоже сел на стул, который раньше был бочкой и, сохранив многое от первоначального облика, выглядел так, словно был спроектирован с прицелом вместить все то золото, которое его владельцу удастся намыть. Воцарилось молчание; потом со стороны сосен послышалось сердитое тявканье койота, и одновременно затрещала дверь. Никакой связи тут не было: койота измучила непогода, а старую дверь качнуло от сильного порыва ветра, и все же казалось, что между ними существует некий тайный сговор. Мистер Бисон содрогнулся от подсознательного страха, но тут же справился с ним и вновь обратился к гостю:
— Странные вещи здесь случаются. Я вам расскажу, что знаю, и если потом вы решите уйти, постараюсь пройти с вами самую опасную часть пути — до того места, где плешивый Питерсон пристрелил Бена Хайка; надеюсь, места вам знакомы.
Старик выразительно кивнул, как бы показывая, что эти места не просто ему знакомы, а очень знакомы.
— Два года назад, — начал мистер Бисон, — я и еще два горняка поселились в этом доме; но когда началось массовое переселение во Флэт, мы тоже ушли отсюда вместе с остальными. За десять часов ущелье опустело. Однако я в тот же вечер обнаружил, что забыл дорогой пистолет (вот он), и, вернувшись за ним, остался здесь на ночь и провел ее в полном одиночестве, как и все последующие. Я должен сказать, что за несколько дней до всеобщего исхода умер наш слуга-китаец; земля в то время так замерзла, что не было никакой возможности выкопать нормальную могилу. Поэтому в день нашего бегства мы прорубили пол и, как могли, его похоронили. Перед тем как опустить тело, я совершил мерзкий и безвкусный поступок — отрезал у китайца косичку и прикрепил ее к балке над могилой, где вы и сейчас можете ее видеть или лучше позже, когда согреетесь и придете в себя. Я говорил, не так ли, что китаец умер ненасильственной смертью? Конечно, я не имел к его смерти никакого отношения, а сюда вернулся не потому, что меня тянуло на место преступления или по каким-то извращенным причинам, а только потому, что забыл пистолет. Это вам ясно, сэр?
Мужчина понимающе кивнул. Судя по всему, он был немногословен, если не сказать больше. Мистер Бисон продолжил:
— Согласно китайской вере, человек — как воздушный змей, он не может подняться в небо без хвоста, то бишь косички. Однако чтобы сократить эту скучную историю, хотя рассказать ее — мой долг, скажу, что в ту ночь, когда я был здесь один и думал о чем угодно, только не о китайце, он вернулся за своей косичкой. Но ее не получил.
После этих слов мистер Бисон погрузился в молчание. Возможно, он устал с непривычки говорить; а может, припоминал случившееся, что требовало сосредоточенности. Ветер разгулялся вовсю, и сосны в горах громко шумели. Наконец рассказчик продолжил:
— Вы скажете, что ничего особенного тут нет, да я и сам так думаю… Но он продолжает приходить!
Вновь последовало долгое молчание, оба, не двигаясь, смотрели на огонь. Затем мистер Бисон яростно заговорил, устремив взгляд на то, что как-то можно было разглядеть на неподвижном лице слушателя:
— Отдать ее? Сэр, в этом вопросе мне советчики не нужны. Уверен, вы простите меня, — тут голос мистера Бисона зазвучал особенно убедительно, — но я отважился прибить эту косичку и считаю своим нерушимым долгом ее охранять. Поэтому считаю для себя невозможным следовать вашему деликатному совету… Не считаете ли вы меня модоком[76]?
Свирепость, с какой он выкрикнул в лицо гостю это немыслимое предположение, переходила все границы — все равно что хлестнуть по лицу латной перчаткой. Это был не просто протест, но и вызов. Принять за труса или считать модоком — одно и то же. Иногда еще говорят — принять за китайца. «Ты что, считаешь меня китайцем?» — этот вопрос часто задают тем, кто неожиданно сбавляет темп работы.
Выпад мистера Бисона не произвел на гостя никакого впечатления, и после небольшой паузы, во время которой ветер громыхал в трубе, словно комки земли по крышке гроба, хозяин заговорил снова:
— Но поймите, это измучило меня. Я чувствую, что последние два года жизни — ошибка, и эта ошибка теперь сама себя исправляет, вы понимаете — как. Могила! Нет — ее некому рыть. Да и земля промерзла. Но вы пришли очень кстати. Можете рассказать в Бентли… но это не важно. Резать было тяжело: в свои косички они вплетают шелк. Кхи-пуа… кхи-пуа…
Мистер Бисон говорил с закрытыми глазами, его речь напоминала бред. На последнем слове он захрапел. Через мгновение он глубоко вздохнул, с усилием открыл глаза, произнес одну фразу и погрузился в глубокий сон. Сказал он следующее:
— Они крадут мой золотой песок.
И тогда пожилой незнакомец, не произнесший за все время ни единого слова, поднялся со своего места, снял не торопясь верхнюю одежду, после чего стал выглядеть так же нескладно, как покойная синьорина Фесторацци, ирландка, которая при росте шесть футов весила всего пятьдесят шесть фунтов и демонстрировала себя в одной сорочке зевакам Сан-Франциско. Затем кое-как устроился на некоем подобии койки, положив, согласно местным обычаям, пистолет рядом с собой. Пистолет он взял с полки, и это был именно тот пистолет, за которым мистер Бисон, по его словам, вернулся в Галч два года назад.
Через некоторое время проснулся мистер Бисон и, увидев, что гость улегся спать, последовал его примеру. Но прежде он подошел к длинной косичке язычника и со всей силой дернул за нее, чтобы убедиться, что та крепко держится. Две койки — сбитые деревянные полки, покрытые не очень чистыми одеялами, — стояли друг напротив друга у противоположных стен комнаты; между ними располагался небольшой квадратный люк, который вел к месту упокоения китайца. Поверх него крест-накрест были навалены два ряда головок костылей. Сражаясь со сверхъестественным, мистер Бисон не пренебрегал и материальными мерами предосторожности.
Огонь в камине догорал, по уголькам пробегали синие искорки; лишь изредка пламя капризно вспыхивало, бросая на стены призрачные тени, они таинственно двигались — то переплетаясь, то разъединяясь. Тень от свисающей косички, однако, держалась отдельно — в дальнем углу комнаты, ближе к крыше, напоминая восклицательный знак. Шум сосен снаружи возвысился до величия триумфального гимна. В перерывах, когда шум смолкал, наступала зловещая тишина.
Во время одного из таких перерывов сооружение на полу зашевелилось и стало подниматься. Все происходило медленно и постепенно, и так же медленно и постепенно старик с замотанной головой стал приподниматься на койке, следя за происходящим. Затем с грохотом, потрясшим дом до основания, сооружение рухнуло на прежнее место, угрожающе торча всеми своими уродливыми шипами. Мистер Бисон проснулся и не поднимаясь стал тереть глаза. Его трясло, он стучал зубами от холода. Его гость, облокотившись, наблюдал за всем через очки, горевшие как фонари.
Неожиданно сильный порыв ветра с воем ворвался в камин, разбросал во все стороны золу и пепел, так что на мгновение все заволокло дымом и потемнело. Когда огонь понемногу опять разгорелся и осветил комнату, стало видно, что на краешке стула у камина робко устроился смуглый маленький человечек приятной наружности, одетый с безукоризненным вкусом; он дружелюбно и ласково улыбался старику. «Наверное, из Сан-Франциско», — подумал мистер Бисон; немного оправившись от испуга, он пытался уловить смысл сегодняшних событий.
Но вот и новое действующее лицо появилось на сцене. Из квадратной черной дыры посредине пола высунулась голова покойного китайца; остекленевшие глаза в узких длинных прорезях неотрывно и жадно смотрели вверх на раскачивавшуюся косичку. Мистер Бисон застонал и снова закрыл руками лицо. Легкий запах опиума распространился по комнате. Призрак в короткой синей рубашке, стеганой и шелковой, но изъеденной могильной плесенью, медленно восставал, словно на спиральной пружине. Колени его были на уровне пола, когда в стремительном порыве, как взметнувшийся язычок пламени, он обеими руками схватил косичку, подтянулся и вцепился уродливыми желтыми зубами в ее кончик. Он словно прилип к косице в притворном безумии, отвратительно гримасничал и раскачивался из стороны в сторону, пытаясь оторвать свою собственность от балки, но не произносил при этом ни звука. Так дергается труп под воздействием гальванической батареи. Контраст между сверхчеловеческой активностью китайца и полным молчанием был поистине ужасным.
[76] Индеец племени модок.