Перед расставанием я взял с нее обещание, что завтра, во второй половине дня — до ее окончательного отъезда, — мы отправимся на Старую мельницу, одну из давних построек Браунвилла, установленную в 1860 году.
— Если только его не будет, — серьезно сказала девушка, когда я отпустил протянутую ею на прощание руку и которой после этих слов тщетно пытался снова завладеть; ведь, как сказал один мудрый француз, мы находим женскую неверность очаровательной, если сами не являемся ее жертвами. В эту ночь, даруя свои милости, Ангел сна обошел меня.
В пансионате обедали рано, и после обеда мисс Мейнард, которая не вышла к столу, молча присоединилась ко мне на веранде, одетая в скромное дорожное платье. «Он», очевидно, отсутствовал. Мы медленно двинулись по дороге, ведущей к Старой мельнице. Девушка часто уставала и временами опиралась на мою руку, потом отпускала ее, а через некоторое время снова, довольно капризно, как мне казалось, прибегала к моей помощи. Ее настроение, или, точнее, смена настроений, было подобно солнечным бликам на морской волне. Она шутила над всем, словно никогда не слышала о такой вещи, как смерть, заливалась смехом по любому поводу, а потом сразу же, без перехода, напевала несколько тактов скорбной мелодии с таким чувством, что я отводил глаза, дабы она не заметила силу воздействия ее искусства или, напротив, безыскусности. А еще она говорила странные вещи, делая это в высшей степени необычно, и подчас подходила к самому краю бездонной пропасти знания, куда я и ступить боялся. Короче говоря, она была обворожительна во всех своих многочисленных проявлениях, и я на каждом шагу совершал новые и все более опасные эмоциональные безрассудства, был в высшей степени неосмотрительным, хотя следовало собрать все силы для сохранения душевного покоя.
У мельницы она даже не остановилась, а свернула на тропу, ведущую через стерню к ручью. Перейдя его по грубо сработанному мосту, мы продолжили путь по тропе, которая вилась вверх по холму к одному из самых живописных мест в округе. Эту вершину крутого склона, вздымавшегося над лесом на высоту нескольких сотен футов, называли Орлиным гнездом. Отсюда нам открылся великолепный вид на следующую долину и на холмы за ней в последних лучах заходящего солнца. В то время как мы следили за светом, растворявшимся в заполняющих долину сумерках, послышался звук шагов, и через мгновение перед нами предстал Ричард Беннинг.
— Увидел вас с дороги, — небрежно произнес он, — и тоже поднялся сюда.
Я поступил как последний дурак: не вцепился ему в горло и не столкнул вниз, в лесную чащу, а вместо этого стал плести какое-то вежливо-лживое объяснение. На девушку его внезапное появление произвело мгновенное и сильное впечатление. Ее лицо преобразилось от счастья, засияв неземной красотой: теперь в ее глазах горел не отблеск заката, а свет любви.
— Как я рада, что ты пришел! — воскликнула она, протягивая ему обе руки; и, поверьте, так оно и было.
Сев на землю, Беннинг стал подробно и живо рассказывать о дикорастущих цветах этой местности, которые он принес с собой. В середине одной остроумной фразы он вдруг остановился и устремил взор на Еву, которая, привалившись к дереву, рассеянно перебирала траву. Она испуганно вскинула глаза, словно почувствовав его взгляд. Затем поднялась, отбросила сорванную траву и медленно пошла от него прочь. Он тоже встал, не спуская с нее взгляда. В руках он по-прежнему держал пучок цветов. Девушка повернулась, словно хотела что-то сказать, но промолчала. Сейчас я ясно помню то, что тогда плохо осознавал: жуткий контраст между ее улыбкой и выражением неподдельного ужаса в глазах, встретившихся с упорным и властным взглядом мужчины. Не знаю, как это случилось и почему я не догадался об этом раньше; знаю только то, что с ангельской улыбкой на устах и с застывшим страхом в глазах Ева Мейнард прыгнула с обрыва, рухнув прямо на вершины растущих внизу сосен!
Как добрался я до рокового места и сколько это заняло времени, не могу сказать, но Ричард Беннинг был уже там, стоя на коленях возле бездыханного тела, которое раньше было женщиной.
— Она мертва — бесповоротно мертва, — холодно произнес он. — Пойду в город за помощью. Сделайте одолжение, побудьте пока рядом с ней.
Беннинг встал на ноги и пошел прочь, но через мгновение остановился и повернулся ко мне.
— Вы, конечно, видели, друг мой, — сказал он, — что она совершила этот поступок по собственной воле. Я не успел помешать, а вы, не зная состояние ее психики, ни о чем не догадывались.
Его поведение взбесило меня.
— Ваши проклятые руки ее не душили, но вы все равно убийца.
Ничего не ответив, он зашагал прочь. Вскоре из темноты леса донесся красивый, глубокий баритон — звучала ария из «Риголетто»: «La donna e mobile»[88].
Городские легенды
Несостоявшаяся кремация[89]
Ранним июньским утром 1872 года я убил своего отца — поступок, который в то время произвел на меня глубокое впечатление. Это произошло до моей женитьбы, когда я жил с родителями в штате Висконсин. Мы с отцом сидели в библиотеке нашего дома, деля награбленное нами за эту ночь. Добыча состояла главным образом из предметов домашнего обихода, и разделить ее поровну было делом нелегким. Все шло хорошо, пока мы делили скатерти, полотенца и тому подобное, серебро тоже было поделено почти поровну, однако вы и сами понимаете, что при попытке разделить один музыкальный ящик на два без остатка могут встретиться затруднения. Именно этот музыкальный ящик навлек несчастье и позор на нашу семью. Если бы мы его не взяли, мой бедный отец и до сих пор был бы жив.
Это было необыкновенно изящное произведение искусства, инкрустированное драгоценным деревом и покрытое тонкой резьбой. Ящик не только играл множество самых разнообразных мелодий, но и свистел перепелкой, лаял, кукарекал каждое утро на рассвете, безразлично, заводили его или нет, и сквернословил на чем свет стоит. Это последнее качество пленило моего отца и заставило его совершить единственный бесчестный поступок в жизни, хотя возможно, что он совершил бы и другие, останься он в живых: отец попытался утаить от меня этот ящик и заверял честью, что не брал его, мне же было как нельзя лучше известно, что он и самый грабеж задумал главным образом ради этого ящика.
Музыкальный ящик был спрятан у отца под плащом: мы переоделись в плащи, желая остаться неузнанными. Он торжественно поклялся мне, что не брал ящика. Я же знал, что ящик у него, знал и то, что отцу было, по-видимому, неизвестно, именно: что ящик на рассвете закукарекает и изобличит старика, если я смогу продлить раздел добычи до того времени.
Случилось так, как я хотел: когда свет газа в библиотеке начал бледнеть и очертания окон смутно проступили сквозь шторы, из-под плаща старого джентльмена раздалось протяжное кукареку, а за ним — несколько тактов арии из «Тангейзера», и все это завершилось громким щелканьем. Между нами на столе лежал маленький топорик, которым мы пользовались, чтобы проникнуть в тот злополучный дом; я схватил этот топорик. Старик, видя, что запираться дольше бесполезно, вынул ящик из-под плаща и поставил его на стол.
— Я сделал это только ради спасения ящика, но если ты хочешь, руби его пополам, — сказал он.
Он страстно любил музыку и сам играл на концертино с большим чувством и экспрессией. Я сказал:
— Не стану оспаривать чистоты ваших побуждений — было бы самонадеянно с моей стороны судить своего отца. Однако дело прежде всего, и вот этим топориком я намерен расторгнуть наше товарищество, если на будущее время вы не согласитесь, выходя на работу, надевать на шею колокольчик.
— Нет, — ответил он после некоторого раздумья, — нет, этого я не могу сделать, это значило бы сознаться в нечестности. Люди скажут, что ты мне не доверяешь.
Я не мог не восхититься такой твердостью духа и щепетильностью. В ту минуту я гордился им и готов был простить его ошибку, но один взгляд на драгоценный ящик вернул мне решимость, и я, как уже рассказывал, помог почтенному старцу покинуть эту юдоль слез. Сделав это, я ощутил некоторое беспокойство. Не только потому, что он был мой отец, виновник моего существования, но и потому, что труп должны были неминуемо обнаружить. Теперь совсем уже рассвело, и моя мать могла в любую минуту войти в библиотеку. При таких обстоятельствах я счел нужным спровадить и ее туда же, что и сделал. После этого я расплатился со слугами и отпустил их.
В тот же день я пошел к начальнику полиции, рассказал ему о том, что сделал, и попросил у него совета. Мне было бы чрезвычайно прискорбно, если бы поступок мой получил огласку. Мое поведение все единодушно осудят, газеты воспользуются этим против меня, если я выставлю свою кандидатуру на какой-нибудь пост.
Начальник понял всю основательность этих соображений; он и сам был довольно опытный убийца. Посоветовавшись с председателем Коллегии Лжесвидетелей, он сказал мне, что всего лучше спрятать оба трупа в книжный шкаф, застраховать дом на самую большую сумму и поджечь его. Так я и поступил.
В библиотеке стоял книжный шкаф, купленный отцом у одного полоумного изобретателя и пока еще пустой. По форме и размерам он походил на старинный гардероб, какие бывают в спальнях, где нет стенных шкафов, и распахивался сверху донизу, как дамский пеньюар. Дверцы были стеклянные. Я только что обмыл моих покойных родителей, и теперь они достаточно закоченели, чтобы стоять не сгибаясь, поэтому я поставил их в шкаф, из которого предварительно вынул полки. Я запер шкаф и занавесил стеклянные дверцы. Инспектор страховой конторы раз десять прошел мимо шкафа, ничего не подозревая.
В тот же вечер, получив страховой полис, я поджег дом и лесом отправился в город за две мили отсюда, где меня и нашли в то время, когда тревога была в полном разгаре. С воплями ужаса, выражая опасения за судьбу своих родителей, я присоединился к бегущей толпе и попал на пожарище через два часа после того, как поджег дом.
[88] В русском переводе: «Сердце красавицы склонно к измене».
[89] © Перевод. Н. Л. Дарузес, наследники, 2020.