Эту историю рассказал покойный Бенсон Фоли из Сан-Франциско:
«Летом 1881 года я познакомился с мужчиной по имени Джеймс Г. Конвей, жителем Франклина в штате Теннесси. Он приехал в Сан-Франциско лечиться, глупец, и привез мне рекомендательное письмо от мистера Лоренса Бартинга. Я знал Бартинга, когда он служил капитаном в армии северян во время Гражданской войны. По ее окончании он поселился во Франклине и со временем стал (у меня есть основания так думать) весьма известным юристом. Бартинг всегда производил на меня впечатление честного и порядочного человека, и выраженные им в письме теплые, дружественные чувства по отношению к мистеру Конвею убедили меня в том, что последний во всех отношениях заслуживает моего доверия и уважения. Однажды за обедом Конвей поведал мне, что у него с Бартингом есть торжественная договоренность: в случае смерти тот, кто уйдет первым, постарается из другого мира связаться с оставшимся; как он это сделает, друзья оставили (на мой взгляд, мудро) на усмотрение усопшего, согласно возможностям, которые предоставят новые обстоятельства.
Через несколько недель после нашей беседы, в которой Конвей рассказал об этой договоренности, я встретил его: он медленно брел по Монтгомери-стрит и, судя по отсутствующему взгляду, был погружен в глубокое раздумье. Он холодно приветствовал меня кивком и прошел мимо, а я остался на улице с протянутой рукой, полный удивления и вполне естественной обиды. На следующий день я встретил его вновь в офисе Палас-отеля и, предчувствуя, что меня ждет опять вчерашнее неприятное приветствие, перехватил его в дверях, тепло поздоровался и прямо потребовал объяснения такому изменению в его поведении. Слегка поколебавшись, он, глядя мне прямо в глаза, искренне произнес:
— Не думаю, мистер Фоли, что могу и дальше рассчитывать на вашу дружбу, так как мистер Бартинг, по-видимому, лишил меня своей — по какой причине, мне неизвестно. Если он еще не известил вас, то, наверное, сделает это в ближайшее время.
— Но мистер Бартинг ничего не писал мне, — возразил я.
— Ничего не писал! — повторил он за мной в изумлении. — Но он сейчас здесь. Я встретил его вчера минут за десять до того, как увидел вас. И поздоровался с вами так же скупо, как и он со мной. Минут пятнадцать назад я встретил его снова, и его поведение было таким же: он просто кивнул и прошел мимо. Я никогда не забуду вашей доброты ко мне. Доброе утро или — лучше сказать — прощайте.
В данном случае поведение мистера Конвея выглядело тактичным и деликатным.
Драматические ситуации и литературные эффекты не годятся для моей цели, поэтому скажу сразу, что мистера Бартинга уже не было на этом свете. Он скончался в Нашвилле за четыре дня до нашего разговора. Зайдя к мистеру Конвею, я сообщил ему о смерти нашего друга и показал письма с извещением о его кончине. Он был настолько потрясен известием, что нельзя было сомневаться в искренности его переживаний.
— Невероятно, — сказал он после некоторого раздумья. — Думаю, я принял за Бартинга другого человека и его холодное приветствие было просто вежливым ответом на мое. Теперь я вспоминаю, что у прохожего не было таких усов, как у Бартинга.
— Конечно, это был другой человек, — согласился я, и больше мы не говорили на эту тему. Но в моем кармане лежала фотография Бартинга, вложенная в письмо его вдовой. Сделана она за неделю до смерти, и на ней он без усов».
За стеной[80]
Много лет назад на пути из Гонконга в Нью-Йорк я провел неделю в Сан-Франциско. Последний раз я был здесь давно; за это время мои дела на Востоке сложились как нельзя лучше, я разбогател и мог позволить себе посетить родину и повидать друзей юности, которые были еще живы и сохранили ко мне теплые чувства. Самым преданным из них, я надеялся, был Моган Дампьер, старый школьный друг, с ним я некоторое время вел эпизодическую переписку, которая, как это случается, давно заглохла. Вы, возможно, замечали, что нежелание писать просто светские письма связано с дальностью расстояния между вами и вашим корреспондентом. Таков закон.
Я помнил Дампьера красивым, статным молодым человеком, с научными склонностями, отвращением к работе и поразительным равнодушием к мирским вещам, включая богатство, которое он, однако, в избытке унаследовал, так что мог не думать о хлебе насущном. Особым предметом гордости его семейства, одного из самых старых и аристократичных в округе, было сознание того, что никто из них не торговал, не занимался политикой и вообще никак не выделялся. Моган был несколько сентиментален и тяготел к странным суевериям, что стало причиной изучения им разных видов оккультизма, но здоровая психика предохраняла его от необычных и опасных верований. Он совершал рискованные вылазки в область нереального, не покидая, однако, изведанное и доступное пространство, которое мы с удовольствием называем реальным миром.
Я отправился навестить его в ненастный вечер. Калифорнийская зима была в разгаре — бесконечный дождь поливал пустые улицы, а иногда внезапно налетевший ветер с непостижимой яростью обрушивал его на дома. Извозчик не без труда отыскал нужное место, ближе к океанскому побережью, в малонаселенном пригороде. Довольно некрасивый дом стоял посредине участка, на котором, насколько я мог разглядеть в темноте, не было ни цветов, ни травы. Три или четыре дерева, сгибаясь и стеная под напором ураганного ветра, казалось, пытались вырваться из зловещего плена, чтобы найти местечко получше. Дом был из кирпича, двухэтажный, с угловой башней на этаж выше. Свет горел только в окне башни. Вид этого места заставил меня содрогнуться, чему, наверное, помогла и струйка дождя, пролившаяся за воротник, пока я торопливо шел к дому.
В ответ на мою записку с предложением повидаться Дампьер написал: «Не звони — открой дверь и поднимайся». Так я и поступил. Лестницу слабо освещал единственный газовый рожок на втором этаже. Мне удалось благополучно подняться по лестнице и войти через распахнутую дверь в освещенную квадратную комнату. Дампьер вышел навстречу в халате и тапочках и сердечно приветствовал меня; если я и подумал, что ему стоило бы встретить меня у дверей, то при одном взгляде на него сомнений не осталось: он мне рад.
Дампьер очень изменился. Еще далеко не старик, он уже поседел и ссутулился, был худ и костляв, мертвенно-бледное лицо избороздили глубокие морщины. Неестественно большие глаза горели жутковатым огнем.
Он усадил меня и, предложив сигару, серьезно и искренно заявил, что наша встреча — большая радость для него. Затем мы поговорили о том о сем, и все это время меня не покидало грустное ощущение большой перемены в нем. Должно быть, он это почувствовал, потому что неожиданно сказал с довольно веселой улыбкой:
— Я тебя разочаровал — non sum quails eram[81].
Не зная, как на это реагировать, я все же выдавил из себя:
— Нет, почему же. Твой латинский так же хорош.
Дампьер опять оживился.
— Нет, — сказал он, — как мертвый язык, он не портится, а становится все лучше. Но имей терпение, подожди: там, куда я собираюсь, язык, возможно, еще превосходнее. Хочешь получить на нем послание?
Пока он говорил, улыбка постепенно гасла на его лице, а когда замолчал, серьезность его взгляда причинила мне боль. И все же я не поддался его настроению и никак не выдал, как глубоко меня потрясло предчувствие им своей скорой смерти.
— Надеюсь, нам еще долго будет служить человеческая речь, — сказал я, — а затем потребность в ее услугах отпадет сама собой.
Дампьер ничего не ответил, я тоже молчал; разговор принял удручающий характер, и мне ничего не приходило в голову, чтобы чем-то его оживить. Неожиданно, когда буря за окном на мгновение стихла и мертвая тишина казалась невероятной в сравнении с предыдущим ревом стихии, я услышал тихое постукивание, шедшее вроде бы со стороны стены за моим креслом. Такой стук могла производить человеческая рука — стук не в дверь, когда просят разрешения войти, а стук-сигнал, извещающий о своем присутствии; я думаю, большинство из нас общались таким способом, хотя не всегда об этом говорили. Я посмотрел на Дампьера. Если в моем взгляде было некоторое изумление, он его не заметил. Похоже, он забыл обо всем и смотрел на стену за моей спиной с таким выражением в глазах, какое я не сумею описать, хотя до сих пор хорошо его помню. Ситуация становилась двусмысленной; я поднялся, чтобы уйти. Казалось, это привело его в чувство.
— Пожалуйста, останься, — попросил Дампьер. — Там никого нет.
Но стук повторился — тихий и настойчивый, как и раньше.
— Извини, — сказал я. — Уже поздно. Можно, я зайду завтра?
Дампьер улыбнулся — немного печально, как мне показалось.
— Очень тактично с твоей стороны, но тебе нет нужды уходить. Эта комната в башне одна, и, кроме нас, здесь никого нет. По крайней мере… — Не закончив предложения, он поднялся и раскрыл окно — единственное в стене, откуда доносился стук. — Смотри.
[80] © Перевод. В. И. Бернацкая, 2020.
[81] Стих из «Од» Горация (4. 1–4) «Я не тот, каким был прежде».