Отец не возвращался. Поздно вечером подняли ближайших соседей, всю ночь и весь следующий день шли поиски в лесу, в районе родника. Они ничего не принесли, кроме обнаруженных в глине у родника следов двух мужчин. Тем временем Джону Мею становилось все хуже; по словам местных врачей, у него развилось воспаление мозга, он бредил о каком-то убийстве, но из его слов нельзя было понять, кого убили и кто убил. Но тут братья Джексон вспомнили его угрозу, и Джона Мея арестовали по подозрению в убийстве; помощник шерифа предъявил ему обвинение прямо на дому. Общественное мнение было настроено против юноши, и, если б не болезнь, Джона ждал бы самосуд. При сложившихся обстоятельствах во вторник произошло собрание соседей, на котором избрали комитет для наблюдения за этим делом, а также для принятия крайних мер, если таковые потребуются.
Но в среду все изменилось. Из Нолана, городка, расположенного в восьми верстах, пришло известие, которое пролило совсем другой свет на случившееся. В Нолане были школа, кузница, магазин и полдюжины домов. Магазином заправлял некий Генри Одел, кузен старика Мея. В воскресенье, в день исчезновения Мея, мистер Одел и четверо соседей, все люди честные, сидели в магазине, курили и болтали. День был теплый, и потому открыли обе двери — парадную и заднюю. Около трех часов Чарлз Мей, которого все трое хорошо знали, вошел в дом, пересек его и вышел через задний ход. На нем не было ни шляпы, ни пальто. Он не взглянул на мужчин и не ответил на приветствия, что их не удивило, потому что он был серьезно ранен. Над левой бровью была рана — довольно глубокая, из нее сочилась кровь, залившая левую половину лица и шеи и пропитавшая светло-серую рубашку. Странно, но всем одновременно пришла мысль, что он подрался и теперь идет к речушке позади магазина смыть кровь.
Возможно, деликатность и своеобразный деревенский этикет помешали им пойти следом за ним и помочь; во всяком случае, в судебных протоколах ничего об этом не сказано, просто констатируется факт. Мужчины ждали его возвращения, но он больше не появился.
Речушка за магазином терялась в лесу, который тянулся на шесть миль до Медисин-Лодж-Хиллс. Как только в родных местах пропавшего мужчины узнали, что его видели в Нолане, настроение общественности заметно изменилось. «Комитет бдительности»[68] самораспустился без всяких резолюций. Поиски в лесах вдоль Мей-Крик прекратились, и почти все мужское население округа теперь рыскало в окрестностях Нолана и Медисин-Лодж-Хиллс. Однако тело Чарлза Мея так и не нашли.
Одним из самых непонятных обстоятельств этого загадочного дела являлось официальное обвинение и суд над человеком за убийство того, кого никто не видел мертвым. Все мы в какой-то степени знакомы с капризами и превратностями суда Фронтира[69], но этот случай все равно уникальный. Как бы то ни было, из судебных документов ясно, что после выздоровления Джон Мей предстал перед судом по обвинению в убийстве пропавшего отца. Защитник не заявил процессуальный отвод, и дело рассматривалось по существу вопроса. Обвинитель выступал вяло и формально; защитник легко установил — по отношению к покойному — алиби. Так как в то время, когда Джон Мей мог убить Чарлза Мея (если такое вообще могло случиться), последний находился в нескольких милях от места, где пребывал Джон, ясно, что его настигла смерть от руки другого человека.
Джона Мея оправдали, он тут же покинул округ, и с тех пор о нем никто не слышал. Вскоре его мать и сестры перебрались в Сент-Луис. Ферма перешла к соседу, у которого был свой хороший дом, а жилище Мея опустело и со временем приобрело дурную репутацию «дома с привидениями».
Уже после того как семейство покинуло родные места, мальчишки, играя в лесу у реки Мей-Крик, нашли в том месте, где копали кабаны, спрятанную под сухой листвой лопату, почти новую и чистую, только с ржавым от крови пятном на лезвии. На ручке лопаты имелись инициалы владельца — Ч.М.
Эта находка в какой-то степени всколыхнула интерес к событию, случившемуся несколько месяцев назад. Землю вокруг того места, где обнаружили лопату, тщательно обследовали, и в результате нашли труп мужчины. Его закопали на глубине двух или трех футов и закидали сухими сучьями и листьями. Тело почти не разложилось из-за особенностей богатой минералами почвы.
Над левой бровью зияла рана — глубокое отверстие, из которого вытекла кровь, запекшаяся на левой стороне лица и шеи и запачкавшая светло-серую рубашку. Сильный удар рассек череп. Это был Чарлз Мей.
Но кто же тогда прошел через магазин мистера Одела в Нолане?
Прерванная гонка[70]
Джеймс Берн Уорсон был сапожником и жил в Лемингтоне (графство Уорикшир, в Англии). Его небольшая мастерская стояла на одном из объездных путей по дороге в Уорик. Ремеслом он занимался скромным, но слыл честным человеком, хотя, как и многие англичане его профессии, пристрастился к спиртному. Находясь под мухой, он заключал глупые пари. А так как прикладывался он к рюмке частенько, то однажды расхвастался, что нет легкоатлета, равного ему по части спортивной ходьбы; в результате было заключено неправдоподобное пари. За один соверен Уорсон вызвался преодолеть путь до Ковентри и обратно — расстояние приблизительно в сорок миль. Случилось это 3 сентября 1873 года. Уорсон тут же пустился в путь, а человек, с которым он заключил пари — имя его забылось, — последовал за ним в легком экипаже или фургоне в сопровождении Барема Уайза, драпировщика, и Хэмерсона Бернса, фотографа.
Несколько миль Уорсон преодолел с легкостью, двигаясь свободно и не ощущая усталости: он действительно отличался большой выносливостью и не так много выпил, чтобы ее растерять. Трое мужчин в фургоне ехали на небольшом расстоянии позади, время от времени дружески подшучивая над товарищем, но одновременно и подбадривая его. Неожиданно, на их глазах, всего в дюжине ярдов впереди, Уорсон вроде бы споткнулся посреди дороги, качнулся головой вперед, издал страшный крик и исчез! Он не успел упасть на землю — исчез раньше. Никаких следов от него не осталось.
Потоптавшись какое-то время в нерешительности вокруг этого места, трое мужчин вернулись в Лемингтон, рассказали там эту невероятную историю и были взяты под стражу. Однако все трое отличались безупречной репутацией, никого из них никогда не уличали во лжи, во время происшествия все были трезвы, и не нашлось никаких других свидетельств, какие можно было бы противопоставить рассказу об этом удивительном событии, произнесенному ими под присягой. Общественное мнение разделилось: половина Соединенного Королевства поверила в эту историю, половина — нет. Но если этой троице было что скрывать, то они выбрали самое неправдоподобное объяснение, какое только можно себе представить.
След Чарлза Эшмора[71]
Семейство Кристиана Эшмора состояло из его жены, матери, двух взрослых дочерей и шестнадцатилетнего сына. Эти зажиточные, уважаемые люди жили в Трое, городе на востоке штата Нью-Йорк, и имели много друзей, многие из которых, прочтя эти строки, без сомнения, впервые узнают о необыкновенной судьбе молодого человека. Из Трои семья в 1871 или 1872 году переехала в Ричмонд (штат Индиана), а еще через год-другой осела в окрестностях Куинси (штат Иллинойс), где мистер Эшмор купил ферму. На небольшом расстоянии от дома был источник, оттуда всегда бил родник с чистой, холодной водой, и семейство могло пользоваться ею в любое время года.
9 ноября 1878 года, в воскресенье, около девяти часов вечера, когда все домашние собрались у камина, Чарлз Эшмор взял ведро и пошел на родник. Так как он долго не возвращался, родные забеспокоились; подойдя к двери, через которую вышел сын, отец крикнул, но ему никто не отозвался. Тогда он зажег фонарь и вместе со старшей дочерью Мартой, которая настояла, чтобы ее взяли, отправился на поиски. Легкий снег занес тропу, на нем особенно хорошо проступали следы молодого человека, каждый был отчетливо виден. Пройдя немногим больше половины пути — примерно семьдесят пять ярдов[72], — шедший впереди отец остановился и, приподняв фонарь, стал напряженно вглядываться в темноту впереди.
— Что случилось, отец? — спросила девушка.
А случилось то, что следы юноши внезапно оборвались и дальше землю покрывал чистый и ровный снег. Последние следы были такими же четкими, как и прежние, отпечатались даже гвоздики в подошве. Мистер Эшмор посмотрел вверх, прикрыв шляпой свет, идущий от фонаря. Сияли звезды, на небе ни облачка; объяснение, которое пришло ему в голову, отпало, да оно и с самого начала было сомнительным — не пошел ли новый снегопад, начавшийся именно с этого места? Сделав большой круг в сторону от последних следов сына, чтобы сохранить их для дальнейшего изучения, отец пошел дальше к роднику; дочь последовала за ним, ослабевшая и испуганная. Никто из них не произнес ни слова об увиденном. Источник замерз — по-видимому, несколько часов назад.
Возвращаясь домой, они обратили внимание на свежий снег по обеим сторонам тропы. И никаких следов от нее в стороны.
Утром, при свете, ничего не изменилось. Повсюду лежал тонкий слой ровного, чистого, нетронутого снега.
Спустя четыре дня убитая горем мать сама пошла за водой. А вернувшись, рассказала, что на том месте, где оборвались следы, услышала голос сына и стала громко звать его; она бродила вокруг, голос слышался ей то в одной, то в другой стороне, пока усталость и волнение не лишили ее последних сил. Она не могла сказать, что говорил голос, хотя это противоречило ее утверждению, что слова слышались отчетливо. Вся семья тут же побежала на упомянутое место, но никто ничего не услышал, и тогда решили, что голос — галлюцинация, вызванная беспокойством и нервным расстройством матери. Но после, в течение нескольких месяцев, с разрывом в несколько дней, голос слышали другие члены семьи и даже посторонние люди. Все утверждали, что голос совершенно точно принадлежал Чарлзу Эшмору, и сходились на том, что доносился он издалека, слабо, хотя артикуляция была четкая, правда, никто не мог определить, откуда он шел, или повторить его слова. Интервалы, когда голос не слышали, все увеличивались, звук становился все слабее и к середине лета замолк навсегда.
Если кто и знает судьбу Чарлза Эшмора, то только его мать. Ее нет в живых.
Ночные события в ущелье Мертвеца[73]
Недостоверная история
Стояла холодная и ясная, как бриллиант чистой воды, ночь.
Такие ночи особенно холодны. В темноте холод ощущается не так остро, как при свете, — тогда мучения сильнее. Эта ночь была достаточно светлой, и морозец покусывал, как змея. Луна таинственно плыла позади гигантских сосен, венчающих Южную гору, высекая холодные искры из снежного наста и привлекая внимание к призрачным очертаниям на темном западе — Береговым хребтам, за которыми лежит невидимый Тихий океан. Снег занес открытые места на дне ущелий и теперь лежал там длинными, ритмично дышащими грядами и горками в окружении снежной пыли. Эта пыль искрилась в двойном отражении — от лунного света и от снега.
Под снегом погребено много хижин из заброшенного рудника (моряк сказал бы: потоплено), кое-где они выступают наружу даже выше опор, на которых раньше держался мост через реку, называемую «флюм» («flume»[74]), что, конечно, подразумевало «flumen»[75]. Среди привилегий, коими наделены золотоискатели, есть и привилегия говорить по-латыни. О своем умершем соседе золотоискатель скажет: «Он уплыл по флюму». Неплохо сказать и так: «Его жизнь вернулась в Источник жизней».
Сопротивляясь атакам ветра, снег не пренебрегал выгодными позициями. Преследуемый ветром, он не очень отличался от отступающей армии. На открытом поле выстраивался шеренгами и батальонами; где был опорный пункт, делал привал; если встречалось укрытие, пользовался им. Видели бы вы, сколько взводов снега прячется за разрушенной стеной. Снег занес старую, вырубленную в скалах дорогу. Эскадрон за эскадроном снег пытался и дальше прорваться этим путем, но тут атака ветра закончилась. Зимней ночью невозможно представить себе более безрадостное и унылое место, чем ущелье Мертвеца, или Галч. Однако его единственный обитатель, мистер Хайрам Бисон, избрал Галч местом постоянного проживания.
Со склона Северной горы его небольшая, сколоченная из сосны хижина посылала из единственного застекленного окна длинный тонкий луч света; она здорово напоминала черного жука, прикрепленного к скале яркой новой булавкой. Внутри ее перед пылающим камином сидел сам мистер Бисон, уставившись в горящее пламя, словно никогда в жизни не видел ничего подобного. Его нельзя было назвать привлекательным — седой, в поношенной и неряшливой одежде, с серым, изнуренным лицом и болезненно горящими глазами. Если б кто-нибудь попытался определить его возраст, то сначала сказал бы «сорок семь», потом, подумав, поправился: «семьдесят четыре». На самом деле ему было двадцать восемь. Возможно, он был настолько истощенным, насколько позволял себе, принимая во внимание бедного гробовщика в Бентли-Флэт и нового энергичного коронера из Соноры. Бедность и рвение — это молот и наковальня. Опасно оказаться между ними.
Когда мистер Бисон сидел вот так, упершись локтями в драной рубашке в обтянутые рваниной колени и закрыв костлявыми руками впалые щеки, то казалось, стоит дунуть, и он рассыплется. Все же за последний час он моргнул не менее трех раз.
[68] Организация линчевателей.
[69] Новые земли на западе США.
[70] © Перевод. В. И. Бернацкая, 2020.
[71] © Перевод. В. И. Бернацкая, 2020.
[72] Около 69 м.
[73] © Перевод. В. И. Бернацкая, 2020.
[74] горное ущелье с водным потоком (англ.).
[75] река (лат.).