Произведенный эффект трудно преувеличить. Толпа быстро редела по обоим флангам, самые трусливые скрылись первыми. Многие бежали во всю прыть, только пятки сверкали; другие старались сохранять достоинство и даже изредка поглядывали назад через плечо. Наконец осталось всего десятка два зевак, в основном мужчин, они стояли неподвижно и взволнованно глядели в окна. Призрак за прилавком не обращал на них ни малейшего внимания, он был целиком поглощен работой с бухгалтерскими книгами.
В конце концов трое мужчин, словно подчиняясь общему импульсу, перешли улицу. Один из них, самый крупный, собрался вышибить плечом дверь, но она открылась сама, без человеческого участия, и отважные разведчики проникли внутрь. Только успели они переступить порог, как трепещущие от страха зрители увидели, что смельчаки стали вести себя непонятным образом. Выставив вперед руки, мужчины блуждали по помещению, больно бились о прилавок, спотыкались о коробки и бочки, стоящие на полу, и наталкивались друг на друга. Они тыкались то туда, то сюда и, судя по всему, хотели найти выход, но у них ничего не получалось. Из дома неслись восклицания и ругательства. Но призрак Сайласа Димера не обращал на их поведение ни малейшего внимания.
Никто не мог припомнить, из-за чего остальные — мужчины, женщины, дети, собаки — вдруг разом шумно ринулись к магазину. Они создали затор в дверях, толкая тех, кто был впереди, потом разумно решили встать в очередь и продвигались вперед шаг за шагом. Некая духовная или физическая алхимия переплавила созерцание в действие, и зрители тоже стали участниками спектакля: аудитория захватила сцену.
На другой стороне улицы остался только один зритель — Элван Крид, банкир, которому внутреннее помещение магазина с постоянно прибывающим с улицы народом казалось ярко освещенным и все, что там творилось, виделось как на ладони. Для тех же, кто находился внутри, в магазине царила темнота. Словно каждый, кто проходил через дверь, мгновенно слеп и доходил до бешенства, видя, что ему не повезло. Люди бессмысленно ощупывали все вокруг, пытаясь пробиться сквозь поток себе подобных, толкались, пихали друг друга, кого-то при этом случайно ударяли, те падали, их топтали, они поднимались и кого-то топтали сами. Хватали того, кто рядом, за одежду, волосы, бороды, дрались как звери, ругались, орали, обзывали друг друга бранными и неприличными словами. Наконец Элван Крид увидел, как в этот жуткий человеческий водоворот вошел последний, кто стоял в очереди, и в ту же секунду яркий свет погас, и теперь Крид не видел ровным счетом ничего, как и те, кто находился внутри. Он повернулся и ушел домой.
Рано утром любопытствующие вновь собрались у магазина Димера. Среди них находились сбежавшие прошлым вечером люди, которые теперь, при свете солнца, обрели смелость, были и просто честные труженики, идущие на работу. Дверь магазина была распахнута, помещение пустовало, но на стенах, на полу, на мебели — повсюду были обрывки ткани и клоки волос. Стражу порядка как-то удалось выбраться из хаоса и укрыться дома, чтобы залечить раны, и он божился, что всю ночь провел в постели. На запыленной расчетной кассе позади прилавка лежала книга продаж. Последняя запись в ней была сделана рукой Димера в день его смерти, 16 июля. И никакого свидетельства последующей продажи товара Элвану Криду.
Вот и вся история. Но когда страсти поутихли и разум возобладал, жители Хиллбрука признали, что, учитывая безвредный и благородный характер первой коммерческой сделки, проведенной покойным Сайласом Димером в новых условиях, он не преступил закон, так что ему дозволялось возобновить бизнес на старом месте без специальной договоренности. Местный историк, из неопубликованных записей которого взяты эти факты, выразил свое согласие с таким суждением.
«Сосновый остров»[66]
В течение многих лет неподалеку от города Галлиполис (штат Огайо) жил старик Герман Делюз. О его предыдущей жизни мало что было известно, сам он никогда не говорил о ней и не позволял задавать вопросы другим. Соседи дружно решили, что раньше он был пиратом, иначе как объяснить наличие у него коллекции деревянных пик, кортиков и старинных кремневых ружей. Старик жил в полном одиночестве в небольшом доме из четырех комнат, быстро ветшавшем: чинили в нем только то немногое, что разрушала непогода. Дом стоял на небольшом возвышении посредине большого каменистого поля, заросшего ежевикой; примитивно обработаны были только маленькие участки земли. Эта собственность могла лишь с трудом обеспечить существование старика, несмотря на его простые потребности. Но у него, похоже, всегда водились наличные, которыми он расплачивался за покупки в ближайших магазинах, редко посещая более двух-трех раз одно место и делая это с большими интервалами. Однако одобрения за такое экономное распределение финансов он не сыскал; люди видели в этом всего лишь хитрую попытку скрыть наличие больших денег. В то, что в его развалюхе где-то припрятаны слитки награбленного золота, не очень верилось, и честные люди, хорошо знакомые с местной историей и наделенные здравым смыслом, в этом сомневались.
9 ноября 1867 года старик умер; тело его обнаружили 10-го, и доктора засвидетельствовали, что смерть наступила около двадцати четырех часов назад — от чего, они не могли сказать: вскрытие показало, что все органы старика были абсолютно здоровы, ничто не указывало на какие-либо нарушения или насилие. По их словам, смерть могла произойти около полудня, однако тело обнаружили в постели. Вердикт коронерского дознания звучал так: «умер, призванный Богом». Покойного похоронили, и государственный администратор взял на себя заботу о наследстве.
Тщательные поиски не обнаружили ничего нового в доме, не были вознаграждены и проницательные и расчетливые соседи, скрупулезно перекопавшие землю старика. Администратор запер дом перед торгами, на которых всю собственность — недвижимость и личные вещи — следовало продать на законных основаниях с учетом расходов на организацию аукциона.
В ночь на 20 ноября бушевала буря. Ураганный ветер пронесся по округу, круша все вокруг ледяным дождем. На дорогах валялись вырванные из земли огромные деревья. Такой ужасной ночи никогда прежде не помнили в этих местах, но к утру ветер стих, и погода обещала быть ясной и солнечной. В восемь часов преподобный Генри Гэлбрайт, известный и высоко ценимый лютеранский священник, пришел пешком в свой дом, находившийся в полутора милях от поместья Делюза. Мистер Гэлбрайт провел месяц в Цинциннати. До Галлиполиса он добрался по реке на пароходе, там сошел на берег, нанял коня и легкий экипаж и поехал домой. Разыгравшийся ураган задержал его в пути, а утром из-за поваленных деревьев пришлось отказаться от экипажа, и остаток пути он проделал пешком.
— А где ты остановился на ночь? — спросила жена после того, как он кратко рассказал о своих приключениях.
— У старика Делюза в «Сосновом острове», — последовал ответ, сопровождаемый смехом. — Невесело мне там было. Хозяин не возражал против моего пребывания, но даже словечка за все время не вымолвил.
К счастью, в интересах истины, при этом разговоре присутствовал мистер Роберт Мосли Марен, юрист и писатель из Колумбуса, написавший изумительные «Документы Меллоукрафта». Заметив удивление, произведенное ответом мистера Гэлбрайта, но сам, по-видимому, не разделивший его, этот находчивый человек, остановивший жестом неминуемые восклицания, спокойно спросил:
— А как вы попали в дом?
Вот что, по словам мистера Марена, ответил мистер Гэлбрайт:
— Я увидел, что по дому кто-то бродит с лампой; мои глаза залепил снег, спина обледенела, я въехал в ворота и поставил лошадь в старый загон, где она стоит и сейчас. Постучав в дверь и не получив ответа, я вошел без приглашения. Комната была погружена в темноту; но у меня были при себе спички, и найдя свечу, я ее зажег. Я попытался войти в соседнюю комнату, но дверь не открывалась, и хотя я слышал за дверью тяжелые шаги старика, он не отзывался на мои приветствия. Камин не горел, я развел огонь, лег перед ним и, положив под голову пальто, приготовился спать. Скоро дверь, которую я не смог открыть, распахнулась, и в комнату вошел старик с лампой в руках. Я вежливо заговорил с ним, извинился за вторжение, но он не обратил на меня никакого внимания. Похоже, он что-то искал, хотя глаза его были неподвижными. Я подумал, не бродит ли он во сне. Старик обошел комнату и вышел там же, где и вошел. До момента, когда я заснул, он еще дважды возвращался, вел себя точно так же, как раньше, и так же уходил. В промежутках я слышал тяжелую поступь в разных углах дома, эти шаги были отчетливо слышны временами, когда буря стихала. Утром, когда я проснулся, старика уже не было.
Мистер Марен хотел задать еще несколько вопросов, но не смог сдержать напор домашних, желавших выложить все начистоту о смерти и похоронах Делюза, к большому изумлению доброго священника.
— Объяснение вашего приключения весьма просто, — сказал мистер Марен. — Не думаю, что старик Делюз ходит во сне — во всяком случае, не в теперешнем, а вот в вашем сне — вполне мог.
Мистеру Гэлбрайту пришлось неохотно согласиться с такой точкой зрения.
Тем не менее на следующий день поздно вечером оба джентльмена в сопровождении сына священника подъехали к дому старика Делюза. В окнах — то в одном, то в другом — блуждал огонек. Трое мужчин направились к дверям. Приблизившись, они услышали беспорядочный набор пугающих звуков — бряцанье оружия, звон стальных клинков, ружейные выстрелы, женские вопли, стоны и проклятия дерущихся мужчин. Все трое, испуганные, в нерешительности замерли. Затем мистер Гэлбрайт толкнул дверь. Она не подавалась. Но священник был смелый человек и к тому же обладал недюжинной силой. Отступив шага на два, он обрушился на дверь всей массой и правым плечом с оглушительным треском вышиб ее из проема. Через мгновение мужчины были уже внутри дома. Там их встретили темнота и тишина! Слышно было лишь биение их сердец.
Мистер Марен запасся спичками и свечой. С трудом, объясняемым волнением, он зажег свечу, и они комнату за комнатой обследовали дом. Все было в безукоризненном порядке, словно шериф только покинул жилище; вещи находились на своих местах. На них лежал легкий налет пыли. Задняя дверь была, как бы по небрежности, оставлена слегка приоткрытой, и всем троим разом пришло в голову, что участники шумного безумства бежали. Вчерашняя буря оставила после себя легкий снежный налет, но никаких следов на нем не было, ничто не нарушило белый покров. Закрыв плотно дверь, мужчины вошли в последнюю, четвертую комнату, расположенную в углу дома — дальше всего от дороги. Здесь, словно от дуновения ветра, свеча в руках мистера Марена внезапно потухла. Почти сразу же раздался грохот от падения тяжелого тела. Когда второпях вновь зажгли свечу, то увидели, что молодой мистер Гэлбрайт недвижно лежит на полу в некотором отдалении от других. Он был мертв. В одной руке мужчина сжимал тяжелый мешок с монетами, которые при последующем осмотре оказались старинной испанской чеканки. Прямо над лежавшим телом из стены была вырвана доска — мешок явно взяли из зиявшего отверстия.
Провели еще одно дознание: вскрытие трупа и на этот раз не дало никаких результатов. «Призван Богом» — вновь гласило заключение, дававшее повод каждому думать свое. Мистер Марен остался при мнении, что молодой человек умер от волнения.
Случай в городке Нолан[67]
К югу от того места, где дорога между Луисвиллом и Харди (в штате Миссури) пересекает восточный рукав Мей-Крик, стоит заброшенный дом. С лета 1879 года там никто не живет, и он быстро пришел в запустение. Года за три до упомянутой даты здесь жила семья Чарлза Мея; по имени одного из его предков названа речушка, на которой стоит дом. Семья мистера Мея состояла из жены, взрослого сына и двух дочерей. Сына звали Джоном, имена девочек неизвестны автору.
Угрюмый и мрачный Джон Мей не был склонен к вспышкам гнева, но мог подолгу таить гнетущую, неумолимую злобу. Отец, напротив, обладал характером дружелюбным и общительным, но легко взрывался, загораясь, как пучок соломы, который, вспыхнув, тотчас гаснет. Он никогда не затаивал зла, и когда гнев его утихал, первый делал попытку примириться. Неподалеку жил брат Чарлза, прямая его противоположность, и соседи шутили, что Джон унаследовал характер дяди.
Однажды отец и сын что-то не поделили, в ход пошла ругань, и отец ударил сына кулаком в лицо. Джон молча утер кровь, пронзил взглядом уже раскаявшегося обидчика и холодно произнес: «А вот за это ты заплатишь жизнью».
Эти слова слышали братья Джексон, подходившие в этот момент к мужчинам; поняв, что идет ссора, оба брата удалились, никем не замеченные. Позже Чарлз Мей рассказал о ссоре жене и прибавил, что извинился перед сыном за нанесенный в сердцах удар, но пользы это не принесло; молодой человек не только не принял извинения, но и повторил свою ужасную угрозу. Тем не менее открытого разрыва отношений не произошло: Джон продолжал жить в семье, и все шло по-старому.
В июньское воскресное утро 1879 года, через две недели после ссоры, Чарлз Мей ушел из дома сразу после завтрака, взяв с собой лопату. Он сказал, что хочет углубить родник в лесу, чтобы скот мог пить. Джон еще несколько часов провел дома — побрился, написал несколько писем, читал газеты. Он вел себя почти как обычно — может, был несколько угрюмее и сумрачнее.
В два часа он ушел из дома. В пять вернулся. По каким-то причинам, никак не связанным с интересом к его перемещениям, время его ухода и возвращения запомнили мать и сестры, о чем и заявили на процессе, где его судили за убийство. Тогда заметили, что одежда его была местами мокрой, как будто (так заявили со стороны обвинения) он стирал с нее следы крови. Держался он странно, во взгляде блуждало безумие. Джон пожаловался на нездоровье, ушел к себе в комнату и лег в постель.
[66] © Перевод. В. И. Бернацкая, 2020.
[67] © Перевод. В. И. Бернацкая, 2020.