– Отвратительны, – честно отвечал Архаров. – Полагаешь, в чумном бараке пахнет лучше?
– Господи оборони, – Фомин перекрестился. Левушка опять открыл было рот – и опять натолкнулся взглядом на архаровский кулак.
Знать про ночную вылазку посторонним было незачем.
Поспав часа три, Архаров поднялся и пошел отыскивать дармоеда Никодимку.
Дармоед сидел в пустом каретном сарае с унылой рожей – видать, потерпел какое-то крушение надежд.
– Поди сюда, – велел ему Архаров. – Ну-ка, что сие значит?
Он задумался, вспоминая Марфины слова, но они в силу внешней бессмыслицы пропали из памяти. Пришлось искать Сашу Коробова, который записал их на бумажке.
Когда нашли, выяснилось – бумажек у него много, архаровскую он положил в общую стопочку сверху, но она непостижимым образом пропала.
Левушка, будучи послан его сиятельством с поручением, вернулся вовремя – Архаров уже собирался убивать растяпу секретаря.
Узнав про странное Марфино заявление, Левушка тут же кинулся разгребать бумажки (там много чего попадалось, и формулы, и французские вокабулы, и письма), одновременно он успокаивал Архарова тем, что нужный листок где-то поблизости, а Саша стоял рядом, опустив руки, с жалким видом.
Архаров же грозился пустить все это хозяйство на папильоты – букли закручивать. По условиям походного быта он за волосами не слишком следил, просто собирал сзади и прихватывал лентой. Хотя денщик Фомка и умолял позволить ему закрутить тугими буклями хозяйские волосья по обе стороны лица, как оно полагалось военному человеку.
Наконец запись отыскалась. Левушка прочитал слова байковского языка вслух и засмеялся. Потом стал строить домыслы. Он полагал, что рябая оклюга – непременно девка, а «дером» – возможно, бегом, рысью, галопом.
Архаров потребовал разъяснений от Никодимки.
Тот подтвердил, что хозяйка по-байковски разумеет – от Ивана Ивановича нахваталась, он со своими людьми только так и разговаривал, хотя обычной речью тоже мастерски владел и даже, сказывали, сочинял песни. То, что Марфа в бреду заговорила на языке воров и мазуриков, означало, что ее сведения имели секретный характер. Герасим, очевидно, был человеком, от коего получены три меченых рубля. А вот «негасим» – это, скорее всего, было еще одним байковским словечком.
– Так ты ни единого словечка не знаешь? – спросил Левушка дармоеда.
– А откуда бы мне знать, когда хозяйка, царствие ей небесное, меня уж много спустя после Ивана Ивановича в сожители взяла?
Архаров дал Никодимке хороший подзатыьник, добавив:
– Не каркай, дурак. На свою голову накаркаешь.
– А вдруг не «искомай», а «искомый»? – предположил Левушка. – То есть, подлежащий отысканию?
– Уймись, – велел Архаров.
Оставив домыслы и отправив Никодимку обратно тосковать в каретный сарай, Левушка заговорил уже серьезнее и подтвердил догадку Архарова, что лишь мортусы с чумного бастиона могут тут что-либо разобрать. Хотя и усомнился в их правдивости: святое ж дело – обмануть барина, да еще офицера, да еще гвардейца.
Тем не менее решили ехать к этим толмачам и добиваться от них толку.
Именно ехать – к большому удивлению Левушки, знавшего сомнительную любовь приятеля к лошадям. Но Архаров за две недели, прошедшие с достопамятного орловского решения взять в Москву гвардию, наездил верст больше, чем за всю полковую жизнь в манеже, и смирился с верховой ездой – не карету же было требовать у Еропкина.
Когда выезжали, догнал Никодимка.
– Вспомнил, ваши милости, вспомнил! – вопил он.
– И что ты такое вспомнил? – спросил с высоты седла Архаров.
– Чунаться – значит Богу молиться!
Архаров и Левушка переглянулись.
– Сдается, Марфа либо бредила, либо просила тебя по ней панихиду отслужить, – сказал Левушка.
– Ага, панихиду за рябой оклюгой.