Будучи в Петербурге всего-навсего исполнительным офицером, он и не знал, что слово уже введено в документы. А сейчас ему сделалось любопытно.
– Меткое словечко. Оно одно людей разного звания объединяет, – отвечал Вережников. – И государыне нравится, она его все настойчивее в обиход вводит. Да я и сам – разночинец.
– Давно ли? – спросил Архаров, имея в виду государыню.
– Вообще-то, сдается, давно. Есть какой-то указ о тех, кто незаконно пишет себя в дворянстве, еще при царице Елизавете его огласили, так там вроде пытались разобраться, кто такие разночинцы. Наверно, с того времени государыня слово знает. А потом еще университетские бумаги. Там вроде граф Шувалов совсем красиво изволил выразиться: разночинцы есть образованные простолюдины. Но это давно было, в пятьдесят пятом, как университет заводили.
Вот тут бы Левушка точно помянул всуе древнюю историю. Архаров этой науки не понимал – дай Боже управиться с новыми законами и с новым начальством, куда еще старые помнить…
Он взял листок бумаги с поддсохшими чернилами. Написано отчетливо, ни единой кляксы. Взять, что ли, бедолагу? Ишь как смотрит, и податься ему некуда…
Крайне редко Архаров жалел людей. Чаще на них непутем обижался или же сердился. И тут сперва сказал себе было, что таких жалобных разночинцев нужно на годик-другой определять в армейские полки, чтобы сделались мужчинами. А потом возразил – да куды с таким росточком и с девичьим личиком? Карабина не поднимет.
– По-французски разумеешь?
– Немного, больше по-немецки. Могу читать на аглицком.
– И чему ж тебя профессора в университете учили? – спросил Архаров.
– Астрономии! Геометрической и физической! – первым делом вспомнил студент, и тут его опущенные долу голубые глаза явились наконец, распахнулись, засияли, и в них обозначилась безмолвная, но восторженная похвала сей науке. Сразу можно было уразуметь – ничего важнее для Саши Коробова в свете не было. Архаров вздохнул – на его взгляд, как раз ничего бесполезнее не было.
– Это все для досуга, – наконец сказал он. – А мне нужно, чтобы было кому письмо продиктовать, бумаги мои соблюдать в порядке и что положено подшивать вместе. И со мной чтоб всюду.
– Я могу, – пообещал студент.
– Собирайся, поедешь со мной. Много добра не бери, тебя сзади на круп возьмут.
– Да какое у него добро, – сказал доктор. – Мы его третьего дня отпустили, он до дома дошел, а дома-то и нет. Граф распорядиться изволил, чтобы опустевшие дома считать выморочными и жечь. Что на нем – то и его добро.
Архаров с неудовольствием поглядел на свое приобретение – одевай-обувай его теперь… Да и куда селить – пока непонятно, у Еропкина и без того не повернуться. Однако на попятный не пошел. Проще раздобыть для парня шитый золотом кафтан с бриллиантовыми пуговицами, чем самому заниматься отписками.
Меж тем Вережников велел позвать служителя и предупредил, что Архаров забирает Сашу.
– Нам люди нужны, а тут человека забирают, – сварливо возразил служитель. – За больными ходить некому.
– Вот к кому обращайся, – Вережников показал на Архарова.
Служитель увидел в свете факела золотой галун на гвардейском мундире и на треуголке, поблескивавший эфес шпаги, и обращаться раздумал.
– Объявлено же, что коли к вам наймется крепостной, то сразу получает свободу, – напомнил Архаров. – Дивизиями, полками должны к вам идти.
– Может, на Ивановской площади объявлено, до нас еще не донесли.
– Вот черт… Я велю прислать вам орловский указ, пусть прочитают на людном месте.
Совсем близко заорал петух. Ему откликнулся другой.
– Вот так и ночка пробежала, – скаал доктор. – Трофим, сколько за ночь?
– В первом бараке восемь, во втором – одиннадцать, в третьем… ну, тоже, поди, не меньше. У баб много – четыре десятка.
– Это славно! – обрадовался молодой доктор. – Господин Архаров, поветрие идет на убыль! На Иоанна Богослова, нарочно запомнил, ровно триста человек по всем баракам померло. Тяжкий был денек. Ну, поезжайте с Богом, а я попытаюсь вздремнуть.
– Честь имею, – вдруг, как равному, отвечал ему Архаров.
Он пошел к палаткам – взять свою охрану и своего коня. Почти дошел, когда услыхал сзади топотню.
– Ваша милость! – кричал, догоняя его, служитель. – Передать велено! Не бойтесь, только что с огня, да я и руки мыл!