– Может, Марфа сама выходила? Припасов купить? – подсказал Левушка.
– Выходила ли Марфа? Так она меня к дочке спосылала, я к дочке бегал, узнать, все ли в добром здравии, а она, может, и выходила, она – отчаянная голова, это ее Иван Иванович так выучил, и пистолет он же подарил, – затараторил Никодимка.
И тут вышел Архаров.
– Коли Марфа, то надобно ее расспросить, – сказал он.
– Побойся Бога, Архаров, как ты ее расспрашивать станешь?! Она же зачумленная лежит, бредит!
– Может, и не бредит. Больше-то прислать некому, больше про меченые рубли никто не знал. А они где-то все вместе сошлись – про это я ее и спрошу. Где она сразу все три раздобыла. И девка эта, Глашка, будь она неладна! Нет чтоб меня дождаться!
– Так ты на часы погляди! Не могла ж она по чужому дому весь день околачиваться! Проскользнула, покрутилась, деньги оставила – да и прочь подалась!
– Быть того не может, чтобы Марфа не велела ей чего на словах передать!
Опять Архаров затеял розыск, спрашивая уже про девку лет четырнадцати, опять переполошил все население особняка. Прислуга только диву давалась – как девка, никого не спрашивая, сразу отыскала архаровский тюфяк.
– Может, кто из солдат указал? – предположил денщик Фомка.
– Надо ехать к Марфе, – вдруг окончательно решил Архаров и тут же, не дожидаясь криков приятеля, решительно повернулся к нему: – Коли ты, Тучков, за мной увяжешься, пеняй на себя, недосчитаешься передних зубов.
– Николаша, ты сдурел! Сам, добровольно, лезешь в чумной барак! Гляди, там и останешься.
– Останусь – значит, так Бог велел.
На Архарова накатило упрямство. Примерно такое же, какое им владело, когда он выходил драться. Только противница была опасная – моровая язва, она же чума.
Как перед дракой он наскоро сводил все мысли к двум-трем попроще, да и те из головы выкидывал, так и теперь: имущество, коли что, достанется младшему братцу Ивану, больше некому, похоронят иждивением графа Орлова, который эту кашу заварил. Вот и все.
Ему необходимо было видеть Марфу – и все тут! В бреду ли, не в бреду ли… Бог милостив – авось на краткий миг очухается!
Архаров велел седлать себе свежую лошадь, зарядил седельные пистолеты. С собой взял охрану в количестве четырех человек и проводника из еропкинской дворни. Левушку послал матерно – если тот окажется в Даниловом монастыре, то и в бараки тоже потащится, хватит на Преображенский полк одного спятившего обалдуя.
К монастырю он приехал уже ночью.
Пускать его не хотели, Самойловича звать не желали, тогда Архаров потребовал доктора Матвея Воробьева. Воробьев был в бараках, дежурил – так что и за ним не пошли. Тогда Архаров поднял шум. Прибежали караульные солдаты, он велел позвать кого-либо из офицеров, привели Бредихина. Тогда-то выяснилось, что Самойлович не в монастыре, а ночует в Павловской больнице, неподалеку.
Бредихин дал человека – показывать дорогу и чтобы не возникло осложнений с охраной больницы. Теперь, после того, как бешеная толпа разгромила бараки и забила насмерть врачей, строгости вокруг медицины граф Орлов развел неимоверные.
Самойлович спал, не раздеваясь, а только скинул свой обкуренный армяк и завернулся во вполне приличный шлафрок. Он вышел к Архарову, признал его, выслушал просьбу, очень ей удивился – и, разумеется, отказал.
– Я не для того здесь главным врачом поставлен, чтобы дозволять всякие безобразия!
– У меня поручение от его сиятельства графа Орлова. На днях в бабий барак привезли женщин. Их должны были запомнить, их мортусы на фуре привезли. Коли хоть одна жива, я должен с ней видеться и говорить, – Архаров не раз и не два повторил эти простые слова.
– Да русским языком же вам повторяю – никак нельзя, господин Архаров, посторонних в бараки не допускаем.
– Они хоть живы?
– Возможно, и живы, но входить в барак не позволяю.
– Я должен их видеть, – хмуро сказал Архаров.
– Не могу допустить, они заразны, – отвечал Самойлович.
– Я должен их видеть. Приказание его сиятельства графа Орлова.
– Не могу.