– Ребята, сюда! Гони эту мразь в три шеи!
Тут же Левушка послал Шанского за подкреплением, а сам, соскочив с коня, выхватил шпагу. Преображенцы, спешившись, встали за ним, готовые произвести по приказу все эволюции с ружьями, чтобы в нужный миг дать с колена залп.
– Стой! – крикнул с коня Архаров. – Сейчас сами уберутся!
– А хрена гнилого не угодно ли?! – вдруг заорал чрезмерно бойкий поджигатель. – Братцы, куда глядите?! Наших бьют! Грабителя спасают, своих стреляют!
Голос его сделался пронзительным, металлическим – так орут люди, привычные перекрикивать толпу. И заполошным – тем самым, который действует на дураков возбуждающе.
Нашлась в толпе отзывчивая душа – запустила в преображенцев камнем. Нашлись и последователи.
Левушка, увернувшись, тут же ловко построил шеренгу лицом к зевакам, преображенцы четко, как на плацу, изготовилась к залпу.
Архаров выдернул из седельной чушки пистолет, выстрелил вверх. Он знал, что этот звук даже самые буйные головы отрезвляет. И тут же поскакал прямо на толпу, мало беспокоясь о тех, кто по нерасторопности угодит под копыта. Когда обыватель видит, что с его причудами мало считаются, когда вдруг осознает, что власть имущий, наводя порядок, пойдет до конца, – толпа рассыпается на отдельные частные лица, и эти лица, каждое – само по себе, вдруг молниеносно умнеют…
Конечно же, сопротивление было, да и поджигатели, оставшиеся в тылу, нуждались в присмотре. Завязались две драки, подоспела от обоза подмога – и Архаров сам, увлеченный побоищем, спешился и, славно орудуя кулаками, пробился к заваленной двери.
– Соловьев, Зеленин! – кричал он. – Сюда, ко мне!
И хорошим, с разворота, размашистым ударом – обух кулака пришелся прямо в ухо – уложил наземь последнего из охранявших дверь поджигателей.
Прочие дали деру.
– Тучков, догнать! – приказал Архаров, взбежал на крыльцо и сам ухватился за край перевернутой кадки. – Ребята, сюда! Разгребай!
Толпа отступила – а точнее, зеваки, поодиночке отбежав от преображенцев сажен на двадцать, опять сбились вместе. Преследовать их не стали, так что самые среди них смелые и любопытные – это, разумеется, были бабы, – стали осторожненько, вдоль забора, подходить поближе в надежде увидеть что-либо занимательное.
В восемь рук убрали баррикаду от двери горящего дома. И тут же она распахнулась.
На крыльцо, едва ли не в объятия к Мишке Зеленину, выпал человек в дымящемся кафтане и парике. Мишка подхватил его и свел со ступеней, тут же подбежали солдаты, стали сбивать с него огонь.
Отпущенный в надежде, что устоит, человек этот рухнул в пыль на колени – как если бы ноги более не держали. И кашлял, кашлял – как если бы душу из себя желал извергнуть.
Архаров подошел к нему, готовый задавать вопросы, и одновременно совсем близко оказалась одна из баб.
Она даже нагнулась, чтобы заглянуть в лицо спасенному, – и ахнула.
На ее круглом, нелепо раскрашенном лице был настоящий, неподдельный ужас.
– Душегуб, родненькие! – воскликнула она. – Это ж наш душегуб!
– Ты его знаешь? – спросил Архаров в надежде, что столь удачная поимка мародера увенчается еще и сведениями о нем.
– Как не знать! – женщина медленно отступала, глядя на коленопреклоненного душегуба. Тот же, прокашлявшись и сплюнув черную слюну, вдруг стянул с головы легкий нитяной парик. И, поднеся его чуть ли не к носу, оглядел со скорбным видом.
– Ого! – сказал Зеленин. Его удивила огромная розовая плешь спасенного – того самого цвета, каким живописцы пишут голеньких толстеньких купидонов.
– Кто ты таков и как в том доме оказался? – жестко спросил Архаров.
Человек попытался встать, но одна нога его уж точно не держала.
Женщина, признавшая в нем душегуба, произвела этим сообщением большой разлад в толпе. Обзывая спасенного иродом, аспидом и всякими неудобь сказуемыми словами, обыватели удалялись, кое-кто даже отплевывался, словно от нечисти. По непонятной причине ирода и аспида боялись…
– Соловьев, помоги ему, – велел Архаров.
Преображенец поставил спасенного на одну ногу – вторую тот держал на весу. Тут подскакал Левушка.
– Слушай, Архаров! Опять мортусы!