– Пущай скажется! Пущай про себя объявит!
– Сейчас объявит, – пообещал им Архаров. И посмотрел на спасенного пристально.
Тот, чумазый, словно его в печной трубе коптили, как раз достал из кармана кафтана большой платок и собрался прочищать нос.
– Рожу вытри, дай на себя взглянуть, – посоветовал Архаров.
Глядеть, собственно, было не на что – мелкие, какие-то скучные черты небольшого лица, чуть скошенный подбородок, да еще лысина во всю голову – изумительно розовая, спасенная париком от сажи и копоти. Ростом Карл Иванович тоже не вышел, плечи имел узкие. Словом – немец, да и только, не из тех пивных немцев, которые обхватом пуза перещеголяли дородное купечество, а из немцев тощих, унылых, смыслом жизни поставивших ремесло, а в нем – порядок.
Карл Иванович не послушал, громко высморкался (кто-то из преображенцев даже присвистнул), опять основательно прокашлялся – и тогда наконец заговорил.
– Честь имею рекомендоваться – Карл Иванович Шварц, к вашей милости услугам.
– А кто таков?
– Полицейский служащий.
– Как так – полицейский? Сказывали, в Москве более полиции не осталось! – возмутился Левушка. – Кто уцелел – те на заставах!
– Я остался, – преспокойно отвечал Шварц. – Мои подчиненные скончались. Я продолжаю выполнять обязанности. О прочих не известен.
До Данилова монастыря, где была одна из чумных лечебниц, Шварца довезли на обозной телеге – у докторов в каретах не осталось свободного места. Матвей перевязал ему пораненную в схватке с поджигателями руку, прощупал ногу и прописал постельный режим. Предполагалось, что этот постельный режим Шварцу предоставят на несколько дней в лечебнице.
Немец, впрочем, огорчался не столько своими увечьями, сколько обгоревшим дешевым паричком.
– А ведь только летом куплен. И деньги плочены…
Архаров, очень удивленный, что нечаянно спас полицейского, часть дороги ехал рядом с той телегой. Немец на вопросы отвечал неохотно – ему было стыдно, что его опытного полицейского служащего, так запросто заманили в ловушку.
– А кто заманил-то? – пытался докопаться Архаров.
– Шуры.
Шурами, как удалось сообразить, Шварц называл воров, хотя на сей раз речь шла, возможно, о мародерах.
– Нет, сударь, то доподлинно были московские шуры, с коими у меня давние счеты, – сказал он. – А что они в мародеры подались – так иначе и быть не могло. Видят, что имущество остается бесхозно. Они же знают, как то имущество можно безнаказанно сбывать.
– А сам ты знаешь? – заинтересовался Архаров, тут же увязав в голове сбыт награбленного добра со сбытом сокровищ из пропавшего сундука.
– Ныне скупщики краденого, на шуровском наречии – мушки, затаились, боясь заразы.
– Мушки? – переспросил Архаров, ставя ударение на первом слоге.
– Нет, сударь, мушка – она есть летучее насекомое, скупщик же – мушок, – объяснил Шварц.
– А коли баба? – тут же вспомнив Марфу, спросил Архаров.
– Они, сдается мне, разницы не делают, – подумав, отвечал Шварц. – Ибо для них главное – получить деньги.
– Так знаешь или нет?
Шварц пожал плечами – явно не понимал, на что гвардейскому офицеру столь сомнительные знакомства. Затем, видать, решил, что Архаров задает вопросы из пустого любопытства, и стал крайне сдержан в ответах.
Имена тех, кто заманил его в пустой дом, сообщать отказался – люди-де на Москве пришлые, их прозвища – и те пока неизвестны. А почему полицейского служащего истребить решились? А чтобы не совал нос в их шуровские делишки.
Разговор не ладился, и Архаров в конце концов отъехал от телеги, занял свое место во главе колонны. До Данилова монастыря было уже недалеко. Звон колоколов, от него идущий, делался все гуще и пронзительнее.
Вдруг Архаров понял, что надолго расстается с Матвеем.