– Правда ли то, что года два назад он познакомил тебя с новым, тайным видом любви?
Ребенок моргнул. Он смотрел только на Оливера и ни разу не взглянул ни вверх, ни на сидящую на скамье подсудимых мать, ни на бабушку с дедушкой.
– Ему уже не повредит, если ты скажешь правду, – как можно небрежней промолвил Рэтбоун, словно ответ мальчика не имел первостепенного значения. – Зато для твоей мамы очень важно, чтобы ты был с нами откровенен.
– Да, сэр, – произнес малолетний свидетель.
– Познакомил ли он тебя с новым, очень интимным способом любви два года назад?
– Да, сэр.
– Способом тайным?
Секундное колебание – и снова все тот жеответ:
– Да, сэр.
На галерее кто-то разрыдался. Мужской голос отчетливо произнес слова проклятия.
– Было больно? – очень серьезно спросил защитник.
– Только сначала.
– Понимаю. Твоя мама знала об этом?
– Нет, сэр.
– Почему?
– Папа сказал мне, что женщинам этого не понять и чтобы я ей не говорил. – Мальчик сделал глубокий вдох, и его спокойствие вдруг улетучилось.
– Почему он велел тебе не говорить ничего маме?
Мальчик шмыгнул носом:
– Он сказал, что она перестанет меня любить, если узнает. А Буки говорит, что она меня все равно любит.
– Буки совершенно права, – поспешно подтвердил Рэтбоун срывающимся голосом. – Ни одна женщина не любит так своего ребенка, уж я-то знаю!
– Знаете? – Кассиан не сводил с него глаз, словно боялся нечаянно взглянуть на мать.
– О да! Я очень хорошо знаю твою маму. Она сказала мне, что лучше умрет, чем допустит, чтобы тебе причиняли вред. Посмотри на нее, и ты сам это поймешь.
Ловат-Смит приподнялся, потом передумал и снова сел.
Медленно-медленно ребенок повернул голову и впервые взглянул на Александру. Она попыталась улыбнуться, но черты ее лица исказились от боли.
Кассиан снова повернулся к Оливеру:
– Да, сэр.
– Занимался с тобой отец этим незадолго до своей смерти? – продолжил адвокат расспросы.
– Да, сэр.
– А кто-нибудь еще, другой мужчина, это делал?
Теперь в зале стояла тишина, нарушаемая лишь сдавленными вздохами на галерее.