– Мы знаем от некоторых людей, что это так, Кассиан, – сказал Рэтбоун. – Ты должен быть очень мужественным и правдивым. Пожалуйста, не лги нам теперь. Делал это с тобой кто-нибудь еще?
– Да, сэр.
– Кто, Кассиан?
Мальчик взглянул на судью, потом снова на Оливера:
– Я не могу сказать, сэр. Я дал слово молчать, а джентльмен всегда держит слово.
– В самом деле, – кивнул адвокат, не сумев скрыть разочарования. – Очень хорошо. Оставим пока этот разговор. Спасибо. Мистер Ловат-Смит?
Уилберфорс встал и сменил своего оппонента перед возвышением для свидетелей. Он беседовал с Кассианом простосердечно и тихо, как мужчина с мужчиной:
– Ты сказал, что не проговорился своей маме?
– Да, сэр.
– И даже ни разу ей на это не намекал?
– Нет, сэр.
– Думаешь, сама она ничего не знала?
– Нет, сэр, я никогда не говорил ей! Я же обещал! – Ребенок неотрывно смотрел на обвинителя, как перед этим смотрел на защитника.
– Понимаю. Наверное, трудно было держать от нее все в секрете? – задал Уилберфорс новый вопрос.
– Да, сэр. Но я не проговорился.
– И она сама об этом не заговаривала? Тыуверен?
– Нет, сэр, никогда.
– Спасибо. Теперь насчет других мужчин. Был он один или их было больше? Я не прошу тебя назвать их имена, просто скажи, сколько их было. Ты никого этим не предашь.
Эстер оглянулась на галерею, ища глазами Певерелла. У него было виноватое лицо. Но что это была за вина? Упрекал ли он себя за слепоту или вправду был соучастником этих мерзких дел?
Кассиан подумал, прежде чем ответить:
– Двое, сэр.
– Еще двое?
– Да, сэр.
– Спасибо. У меня всё. Рэтбоун?
– Нет, хватит, не сейчас, – покачал головой Оливер. – Но я прошу разрешения вызвать Кассиана повторно, если это поможет установить имена двух других мужчин.
– Я разрешу вам, – быстро сказал судья. – Спасибо, Кассиан. Ты пока можешь идти.
Осторожно, на дрожащих ногах, ребенок сошел с возвышения. Один раз споткнувшись, он добрался до двери, возле которой стоял ожидавший его судебный пристав. В толпе возникло движение, негодующий и соболезнующий шепот. Кто-то окликнул мальчика. Судья подался вперед, но, во‑первых, было уже слишком поздно, а во‑вторых, оклик был ободряющий. Не имело смысла останавливать процесс и искать виновного.
– Я вызываю Фелицию Карлайон, – громко произнес Рэтбоун.
Ловат-Смит не возражал, хотя в представленном адвокатом списке свидетелей она не значилась.
Толпа оживилась. Но теперь настроение ее изменилось полностью: перешептывались уже не с сочувствием, а с настороженным любопытством.