Мятежный век. От Якова I до Славной революции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Дебаты в парламенте продолжались больше месяца, потребовали двадцати четырех заседаний, некоторые из них длились по целому дню. В итоге в конце марта Кромвеля официально попросили принять корону. Он ответил, что последнюю часть своей жизни жил «в огне, в буре треволнений», и попросил дополнительного времени на размышление. Все думали, что он согласится на роль короля, просто чтобы объединить по большей части консервативную страну, но на самом деле его обуревали мучительные сомнения. Он знал, что старшие армейские офицеры всем сердцем против такой перемены, но он также знал, что, наверное, это его последний и наилучший шанс вернуть страну на привычный путь. В его возможностях оказалось создать условия для законной и устойчивой власти.

Дело было не в личных амбициях: Кромвель много раз говорил, что корона и скипетр мало для него значат. Он уже имел больше власти, чем любой английский король. И он боролся с собой. Тёрло говорил, что у Кромвеля «большие трудности в собственной голове»: «Он скрывается от всех, кого я знаю». Когда в середине апреля к нему пришла делегация парламента, Кромвель «вышел из комнаты полуодетым, в халате, с черным платком, обернутым вокруг шеи». Нет сомнений, что он непрерывно молился о божественном знаке, надеясь, что, как и в прошлом, решение будет даровано ему актом Господней милости.

Он усмотрел руку Провидения в английских делах, когда ему сообщили, что адмирал Блейк успешно держит осаду испанского побережья и потопил еще несколько кораблей с ценным грузом, подорвав авторитет Испании как морской державы. Англия теперь практически контролировала открытое море, такого могущества страна не знала за всю свою прежнюю историю. Колонии на Ямайке и Барбадосе, Виргиния в материковой части Америки: Кромвель стал первым государственным деятелем со времен Уолсингема, который созерцал английскую мировую империю. Как писал об этом Эдмунд Уоллер:

Иным великий океан – проезжая дорога,

Но англичанам, только им, он словно дом родной[40].

В годы правления Карла II, вовсе не исполненные силой духа, Пипс отмечал, что «удивительно, как все теперь одобрительно вспоминают Оливера, говоря о том, какие смелые поступки он совершал и как заставлял соседних правителей бояться его».

Тем не менее по самому острому вопросу монархии Кромвель не мог – или не осмеливался – принять решение. 3 апреля он объявил парламентской делегации, что не может выполнять обязанности «под этим титулом». Через пять дней парламент снова убеждал его пересмотреть свое решение, и в этом случае, говорят, он произнес «такую запутанную речь, что никто не понял, согласится он или нет». Возможно, он по-прежнему ждал божественного указания. Он знал, что это правильно и целесообразно, что ему следует принять корону, но, как он выразился: «Я не хотел бы воздвигать то, что Провидение разрушит и развеет в прах. Я не стану строить Иерихон». На первой неделе мая он будто бы сказал группе членов парламента, что решил принять титул. Тем не менее Кромвель в очередной раз передумал.

8 мая он заявил парламенту, что не может и не будет становиться королем Оливером I. «В лучшем случае, – говорил он, – я сделаю это с тяжелым сердцем. А свершенное так – свершено неправедно». Возражения армейских офицеров в конечном итоге оказались убедительными; двое из них, Флитвуд и Дезборо, были его зятьями. Они сказали ему, что если он наденет корону, то они подадут в оставку и ограничатся частной жизнью. Другие офицеры, которые были рядом с самого начала и прошли с ним огонь и воду, тоже выразили категорическое неодобрение. Это решило дело. Не мог он в конце жизни бросить товарищей и сослуживцев; не мог он предать их доверие и обмануть их надежды. Соответственно, его окончательный ответ парламенту прозвучал так: «Я не могу взять на себя правление с титулом короля».

Единственным выходом из положения оставался компромисс. Даже если Кромвель не станет королем, он может принять другие конституционные меры, рекомендованные парламентом; в частности, казалось справедливым и необходимым восстановить палату лордов для контроля за законодательной деятельностью. 25 мая была заново представлена «Смиренная петиция», в которой Кромвеля называли главным магистратом и лорд-протектором. Он принял это назначение как «одну из самых великих задач, которые когда-либо ложились на плечи человеческого существа». 26 июня 1657 года Оливера Кромвеля одели в пурпур и горностай для введения в должность протектора по новой конституции. Церемония состоялась в Вестминстер-Холле. На столе перед троном лежали государственный меч и скипетр из чистого золота. Звуки труб возвестили правление Кромвеля. Должность не была объявлена наследственной, но ему дали право называть преемника; практически все считали, что это будет один из его сыновей. Так начался второй протекторат, который теперь во всем, кроме названия, превратился в восстановленную монархию.

34. Возможно ли?

Появилось время для торжеств. В конце 1657 года одна из дочерей Кромвеля, Фрэнсис, вышла замуж за Роберта Рича, внука графа Уорвика, и празднество соответствовало статусу молодой пары. Музыка и песни слышались в коридорах Уайтхолла в честь бракосочетания; в оркестре было сорок восемь скрипок и пятьдесят труб. Орудия Тауэра палили, как когда-то во время королевских свадеб. Были даже «совместные танцы» мужчин с женщинами, которые продолжались до пяти часов утра следующего дня. В состоянии бурного веселья Кромвель расплескивал сэк-поссет, насыщенный и густой напиток, на платья дам и пачкал стулья, на которых они должны были сидеть, растаявшими сладостями. У него было почти деревенское чувство юмора. Позже на бракосочетании другой дочери, Мэри, свадебная церемония в Хэмптон-Корте включала представление маски, в которой Кромвель исполнил бессловесную роль Юпитера. Поразительное возвращение к традициям Стюартов.

Французский посол сообщал, что широко распространился «новый дух», и «проповедники прежнего времени отходят от дел, потому что их считают слишком мрачными». Когда Кромвель устраивал торжественные обеды в честь иностранных послов, обязательной частью приема была «замечательная музыка», и в большом зале Хэмптон-Корта установили два органа, на которых играл постоянно проживавший во дворце органист. Заслугой Кромвеля также стало знакомство Англии с оперой. Протектор слыл большим любителем созвучий, как инструментальных, так и вокальных.

Сразу после введения в должность Кромвель распустил парламент до следующего года. Когда он снова соберется, то будет состоять из двух палат, как положено по старой конституционной форме. Кромвель назначил новый Совет. В него вошли все прежние члены, за исключением Джона Ламберта, который ушел в отставку со всех постов с большой пенсией. Когда-то он думал, что станет преемником протектора, но теперь понял, что им станет другой, более молодой Кромвель.

Одной из главных задач вновь созданного Совета было определиться по поводу характера новой верхней палаты, однако некоторые заседания состоялись в отсутствие протектора. Кромвеля теперь называли (даже близкие друзья) «стариком»; его подпись уже выглядела нечеткой, неровной. Значительную часть лета он проводил в целительном воздухе Хэмптон-Корта, но постоянно страдал от мучительных простуд.

Вторая сессия второго парламента протектора открылась 20 января 1658 года, и немедленно начались атаки на военный режим. Члены новой палаты лордов в основном выбирались из самых верных сторонников Кромвеля, и в результате в палате общин образовалось враждебное большинство. Некоторые из наиболее ярых противников Кромвеля, которых не допустили к предыдущей сессии за «безнравственность» и «преступность», возвратились в Вестминстер и сразу поставили под вопрос полномочия «другой палаты».

Через пять дней после первого заседания Кромвель собрал обе палаты в Банкетинг-Хаусе и призвал к верности правому делу. Однако его вмешательство не оказало существенного влияния: настрой палаты общин остался враждебным, как и раньше. Один из наиболее грозных представителей общин, сэр Артур Хейзелриг, произнес речь, в которой высмеял действия палаты лордов в прошлом. «Зачем нам растравлять старые раны, – вопрошал он, – если они уже давно забыты?» Мемуарист, служивший при дворе Кромвеля, отметил, что претензии палаты общин и противоречия между двумя палатами вызывали у протектора «ярость, взрыв чувств сродни безумию». Его гнев усиливал тот факт, что представители армии, по сути, поддерживали палату общин в утверждении ее верховенства.

Холодным утром 4 февраля Кромвель поднялся рано и объявил о намерении отправиться в Вестминстер. Он не мог ехать по замерзшей Темзе и под влиянием настроения взял первый наемный экипаж, какой попался на его пути. Когда он вошел в совещательную комнату палаты лордов, его зять и близкий товарищ по оружию Чарльз Флитвуд стал возражать, узнав о его намерении. «Трус! – воскликнул Кромвель. – Видит Бог, я разгоню этот парламент». И приступил к выполнению своего решения.

Он говорил палате общин, что они «растревожили не только себя, теперь растревожена вся страна». При угрозе вторжения извне и вероятности восстания внутри государства они ничего не предприняли. «Я заявляю вам здесь, что распускаю парламент. И да рассудит нас Господь». На этот праведный порыв некоторые парламентарии выкрикнули: «Аминь!» Последний конституционный эксперимент Кромвеля провалился. Ни один из его парламентов не преуспел – явный знак, что военное правление страной суть в корне неправильная система. Теперь же его открыто критиковали. Посол из Венеции докладывал, что народ «тошнит» от теперешнего правительства; голландский посланник тоже отмечал, что дела Кромвеля «в неспокойном и опасном положении», а один приезжий из Массачусетса заметил, что многие люди «громогласно обвиняют его».

Агент роялистов в Лондоне Аллан Бродерик сообщал Эдварду Хайду, что армия «заражена подстрекателями к бунту», казна пуста, европейские страны ведут себя как «заклятые друзья или близкие враги», а народ Англии мучается от «неослабного тревожного духа нововведений». Однако о самом Кромвеле Бродерик сказал, что «этот человек явно в безвыходном положении, любой другой в его ситуации был бы абсолютно обречен, но игру богов никогда нельзя сбрасывать со счетов, и есть в судьбе этого злодея нечто, что часто делает счет “десять против одного” ничего не значащим».

Это послание предназначалось для того, чтобы ободрить Карла Стюарта. Сообщалось, что изгнанный король ждет во Фландрии с армией в 8000 человек, готовой нанести удар при первой благоприятной возможности. Следующее роялистское выступление планировалось на весну, но заговорщиков в очередной раз предали и схватили; четверых из них обнаружил полковник Баркстед, помощник коменданта Тауэра, в, как он сказал, «отъявленно малигнантском пабе». Часть роялистов обезглавили или повесили, утопили или четвертовали, но большинство отправили в тюрьму.

А Кромвелю снова улыбнулась удача. В начале лета того года французы совместно с англичанами разбили испанцев у Дюнкерка в «Битве в дюнах». Принадлежавший Испании Дюнкерк сдали Англии. Это был первый кусочек территории континентальной Европы, попавший в английские руки со времен Кале. Поскольку в состав испанской армии входили роялисты, победа показалась Кромвелю еще слаще. Король Франции теперь провозгласил его «самым непобедимым из правителей». Тем не менее эта похвала скрывала горькую правду, что расходы протектора значительно превосходили его доходы. В казне часто не было денег, и жалованье солдатам задерживали. Говорили, что министрам Кромвеля приходилось «попрошайничать» у торговцев Сити.

Кроме того, в воздухе носилась болезнь. Появилась очень опасная лихорадка, ее называли «новая болезнь». Весной 1658 года началась новая эпидемия, по словам современника доктора Уиллиса, «как будто ее наслали звезды». Кромвель измучился под бременем личного правления до такой степени, что, как сказал его слуга Джон Мейдстоун, «оно выпило его силы». В начале августа личные страдания протектора усилила смерть его самой любимой дочери Элизабет Клейпол. Она скончалась от неизвестной или нераспознанной болезни. Это событие, хоть и давно ожидаемое, произвело на Кромвеля ужасное впечатление. Тёрло сообщал, что «он лежит, сильно мучаясь подагрой и другими расстройствами, из-за долгой болезни миледи Элизабет, которая очень его огорчает». Кромвель опасно заболел, но потом восстановился достаточно, чтобы верхом отправиться в парк Хэмптон-Корта.

Однако, когда один из руководителей квакеров, Джордж Фокс, посетил Кромвеля, он говорил, что «увидел и почувствовал дыхание смерти… Он выглядел как умирающий человек». На последней неделе августа Кромвель снова слег. У него началась, как тогда называли, «трехдневная лихорадка» – форма малярии с приступами каждые три дня. Приступ начинался ознобом и ощущением холода, затем следовала стадия сухого жара и, наконец, пот ручьем.

Его привезли обратно в Уайтхолл, где, по словам Тёрло, «опасения превышали надежды». По всей столице устраивали молебны. Его состояние менялось от небольшого улучшения к рецидиву, с каждым разом он становился все слабее, но говорили, что он молился за «Божье дело» и «Божьих людей». Протектор спросил одного из своих докторов, почему тот выглядит таким печальным.

– Как я могу выглядеть по-другому, когда на мне лежит ответственность за вашу жизнь?

– Вы, доктора, думаете, что я умру. – Жена Кромвеля сидела у его постели, и он взял ее за руку. – Говорю вам, я не умру от этого приступа; уверен, что не умру. Не думайте, что я сошел с ума. Я говорю вам правду. – И потом сказал изумленному доктору, что таков ответ Господа на его молитвы.

Он также спросил одного из своих капелланов:

– Скажи мне, возможно ли лишиться благодати Божией?

– Это невозможно.

– Тогда я в безопасности, потому что знаю, что некогда имел ее.

[40] Others may use the ocean as their road / Only the English make it their abode.