Мятежный век. От Якова I до Славной революции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Тем не менее брошюры были не просто направлены против той или иной группировки, которая отвоевывала тогда свое место под солнцем. Они составляли часть решительного спора идей и идеалов политической и религиозной жизни. Каковы основы справедливой монархии? Действительно ли это древнее установление? Как связаны король, парламент и народ? Публикация и распространение таких представлений, по существу, помогали воспитывать и воодушевлять политический дух нации. Радикалы использовали печатные станки для внедрения собственных взглядов на Церковь и государство, заставив Джона Мильтона провозгласить, что Лондон стал «резиденцией свободы», а его жители «сидят у своих светильников, учась, обдумывая, исследуя новые идеи и понятия, чтобы с почтением и преданностью приближать реформацию».

Однако роялисты отбивались своими памфлетами. Ричард Картер в «Заклейменном схизматике» нападал на несогласных проповедников, которые даже и в то время собирали толпы у Вестминстера и в его окрестностях. «И вместо ортодоксальных священников они ставят всяких ремесленников – сапожников, портных и перчаточников… эти проповедники-ремесленники и несдержанные парни на своих кафедрах странно жестикулируют, трясут головой, руками и плечами так и эдак, сопят, пыхтят, скалят зубы и строят рожи». На улицах повторяли нескладные вирши:

Когда женщины проповедуют, а сапожники читают молитвы,

Злодеи в аду устраивают праздник[35].

Церковные приходы Лондона на самом деле были переполнены диссентерами самого разного толка. В доме на Гоут-Элли, неподалеку от улицы Уайтскросс, устроилась одна сепаратистская конгрегация; люди приходили по двое или по трое, а один человек караулил у дверей, чтобы предупреждать о подходе чужих. Человек, выбранный проповедником, стоял в центре комнаты, остальные собирались вокруг него. Среди таких мирских проповедников были, согласно продаваемой на улицах политической сатире, «шляпник Грин, конюх Спенсер, пивовар Квартермайн и несколько других больших специалистов в новом виде разговорного ремесла, которое многие невежественные фаты называют проповедничеством».

Традиционное духовенство Англиканской церкви на улицах осмеивали, иной раз даже, подбегая сзади, срывали с них стихари. Звучали выкрики: «Вот идет иезуит, жрец Баала, монастырский увалень, кентерберийское отродье…» Когда один епископ поднялся на кафедру церкви Святого Олафа в еврейском квартале Лондона Олд-Джури, несколько сотен «диких негодников» закричали: «Папа римский! Папа! Папа!»

В такой нервной обстановке вихрем распространялись слухи разнообразного толка. Говорили, что в пещерах графства Суррей укрыли папистскую конницу; рассказывали, что подготовлен план черным порохом взорвать русло Темзы и затопить Лондон. Один из соратников Пима сэр Уолтер Эрл повествовал в палате общин, что раскрыт заговор с целью разрушить парламент. Разволновавшиеся члены палаты со своих мест потянулись вперед, чтобы лучше его расслышать, и часть пола на балконе провалилась. Один парламентарий воскликнул, что чувствует запах пороха, а другой, соскочив со своего места, закричал, что «стало горячо, и внутри большой огонь». Новость быстро разлетелась, к Вестминстеру понеслась толпа. Тревога, конечно, оказалась ложной, но стремительная паника свидетельствует о неспокойном состоянии жителей столицы.

То было время перемен; как сказал парламенту король в начале года: «Вы приняли дела в расстроенном состоянии». Опубликованный в 1641 году диалог «Братья по оружию» был посвящен «переворотам и революциям в государствах и состоянию людей в эти последние дни мира». «Революция» в традиционных терминах означает «возвращение в исходное положение», или «циклическое движение»; в те годы слово стало ассоциироваться с более приземленным «нарушением порядка». Все считали, что наступили плохие времена; многие испытывали страх и даже отчаяние. Роялистка Бриллиана Харли в одном из писем высказала мнение, что «дела сейчас в таком состоянии, что, если Господь не протянет руку помощи, его несчастные дети погибнут».

В течение нескольких недель после казни Страффорда казалось, что король смирился с потерей власти. Он подписал закон об упразднении таможенного налога с объема и веса, сказав обеим палатам парламента, что «всегда имел только одну цель – завоевать любовь своего народа». Он назначил ведущего пуританина графа Эссекса своим управителем двора. Однако на самом деле Карл пытался выиграть время.

Уже начала складываться королевская партия из тех людей, кого возмущали притязания парламента подчинить себе исполнительные органы и идея передать контроль над государственной Англиканской церковью из рук епископов назначенным уполномоченным. Партия «корней и ветвей», которая выступала за такие перемены, по-прежнему находилась в меньшинстве. В тот год в Вестминстер поступило много петиций от тех, кто желал сохранить Англиканскую церковь и защитить Книгу общих молитв от новых изменений. Некоторые поддерживали сохранение епископата на том основании, что система хороша, хотя в ней есть посредственные люди. Например, даже из Хантингдона, графства, откуда родом был Оливер Кромвель, писали, что «обряд богослужения, отображенный и содержащийся в Книге общих молитв, для них самый лучший. Податели петиций хотели обуздать радикальных ожесточенных реформаторов, которые только провоцировали волнения и беспорядок в церквях страны.

Таким образом, вовсе не удивительно, что люди, придерживающиеся в своей вере умеренных или традиционных взглядов, начали вставать на сторону короля. Они полагали, что навязываемое парламентом политическое урегулирование зашло слишком далеко. Вместо облегчения и свободы парламент принес страх и разногласия. Введение налогов тоже не улучшило настроения народа. Леди из Йоркшира Маргарет Эвр писала: «Я так страшно злюсь на парламент, что ничто меня не успокоит. Они обещали нам, что все будет хорошо, если падет голова милорда Страффорда, а с того времени дела ничуть не улучшились, более того, думаю, нас просто погубят налогами». Многие соглашались, что королю следует собрать мудрый Тайный совет, но только единицы допускали, что у парламента есть силы выбрать достойных людей. Кроме того, сохранялась возможность, что король еще сумеет разобщить две палаты парламента; в июне 1641 года лорды отклонили законопроект об исключении епископов из состава палаты. Они были не готовы рассматривать «дальнейшую реформацию».

В том же июне Джон Пим внес документ, известный под названием «Десять пропозиций», в котором предлагались меры для повышения парламентского контроля над королевским двором и Советом. Одна из пропозиций предусматривала удаление всех священников и иезуитов из свиты королевы. Генриетта демонстративно не подчинилась: она сказала, что покорилась бы своему супругу, но не 400 его подданным. Другая пропозиция требовала, чтобы король сместил своих «порочных» советников и в будущем назначал только тех, которым «его народ и парламент имел бы обоснованные причины доверять». Армии Шотландии и Англии предлагалось распустить как можно скорее. Король в расчет не брался. Это можно рассматривать как шаг к республиканскому правлению, хотя и тщательно скрываемый риторикой лояльности.

К составлению «Десяти пропозиций» парламентариев в определенной степени подтолкнуло недавнее твердое решение короля ехать в Шотландию. Были опасения, что на самом деле его целью станет Йорк, а не Эдинбург, где Карл сможет взять в свои руки руководство стоящими там английскими войсками; отсюда и возник призыв распустить английскую и шотландскую армии. Но если он все-таки поедет в Эдинбург, тогда что? Он мог бы, например, уговорить своих шотландских подданных подняться против Вестминстера. Если король согласится даровать шотландцам «чистое» вероисповедание, которого они требуют, и позволит им восстановить свои заслуженные свободы, то они вполне могут вернуться к своей прежней лояльности Стюартам; Карл уже написал графу Аргайлу, главе клана Кэмпбеллов, обещая «вернуть себе любовь народа». Если бы шотландская и английская армии объединились под командованием короля, они представляли бы собой почти неодолимую силу.

Теперь Джона Пима и его соратников охватила тревога. В начале августа они даже созвали парламент в воскресное утро, чтобы обсудить вероятность этой новой угрозы. Они умоляли короля отложить поездку, и Карл согласился задержаться на один день. Этот день он провел в переговорах с шотландскими уполномоченными, и, согласно венецианскому посланнику, шотландцы похвалялись, что «они сделают все, что в их силах, чтобы снова вернуть короля к власти. Когда он появится в Шотландии, все политические разногласия разрешатся, и они, как один, помогут своему урожденному государю в этом деле».

Когда король приготовился к путешествию, в Вестминстере собралась толпа, умоляя его не уезжать. Может, его присутствие в Лондоне ободряло людей во время великого беспорядка, а может, кто-то из этой толпы догадывался о его намерениях. Утром в день отъезда Карл пошел в парламент в настроении плохо скрываемой враждебности и нетерпения. Он назначил комиссию из двадцати двух человек, которые будут вести дела в его отсутствие; среди назначенных был граф Ньюкасл, известный враг парламентского дела.

Палата общин немедленно удалилась в свой зал заседаний и обсудила средства «поставить королевство в оборонительную позицию». Приняли ордонанс, первый в своем роде, предписывающий нескольким ключевым парламентариям сопровождать короля в Шотландию. Они, конечно, были больше шпионами, чем партнерами, и рассчитывали следить за действиями Карла. Ордонанс в Средние века был указом, которым король мог сделать заявление без согласия парламента; теперь же парламент издавал ордонансы без согласия короля. Новое столкновение казалось неизбежным.

В Эдинбурге Карла приветствовали со всем возможным жаром. Он сразу приступил к завоеванию расположения шотландцев. Король ходил на службы Шотландской церкви с подчеркнутой набожностью и согласился с требованием ковенантеров убрать епископов из реформатской церкви. Он посетил заседания парламента Шотландии и принял условия Англо-Шотландской унии, которая серьезно ограничивала его властные полномочия над парламентом и армией. В Вестминстере некоторые посчитали, что смогут получить такие же преимущества, но другие догадались, что Карлу просто удалось исключить участие шотландцев в будущих конфликтах.

В эти месяцы парламент начал свое правление. Парламент платил армии и отдавал приказы королевским служащим, например коменданту Тауэра. Парламент издал декреты о литургии и формах богослужений. Лода осудили и посадили в тюрьму, а Страффорда казнили; различные предполагаемые «порочные советники», в том числе лорд – хранитель Большой печати Финч, бежали из страны. Судей и шерифов, которые поддерживали королевские поборы, вызвали в парламент и потребовали объяснить свое поведение. Звездную палату, Северный совет и Высокую комиссию – административные органы Карла – упразднили. Жертв преследований Лода, таких как Принн и Баствик, освободили и с триумфом вернули в Лондон. И что самое важное, парламент принял закон, что его работу нельзя прервать без его согласия.

Однако можно посмотреть на эти преобразования и с другой стороны. Парламент действовал по-диктаторски и вне рамок закона. Он неверно истолковал форму устройства и неписаный закон страны, присвоил себе властные полномочия, которых никогда раньше не имел. Он без законной процедуры казнил Страффорда, тайно провел переговоры с врагами короля и иностранной армией. Парламент собирал толпы людей для устрашения своих оппонентов и собирался навязать новую церковную систему не желавшим того людям. Он принял закон, обеспечивающий собственную стабильность. За это время короля лишили прав сюзерена, государь потерпел жестокое поражение во всех делах, которые касались его самым непосредственным образом. Карл обычно говорил, что враги хотят низвести его до положения венецианского дожа. Он не ошибся.

22. Новости всё страшнее и страшнее

20 октября 1641 года парламент возобновил свою работу. Парламентарии были настроены добиться от короля тех же уступок, какие он сделал парламенту Шотландии. В этот период титул «король Пим» стал общеупотребительным. Джон Пим начал карьеру – неожиданно – как получатель земель короны, и в целом оказался одаренным предпринимателем. Он прекрасно вел дела парламента, обладал способностью приводить к соглашению разных людей и различные фракции; убедительно, если не красноречиво, выступал в прениях; однако его истинная сила состояла в умении управлять парламентскими комиссиями. Используя эти органы, он фактически доказал, что парламент может править не менее искусно, чем король. В палате общин Пим сидел неподалеку от спикера вместе с другими парламентскими лидерами, говорили, что «спикер усердно заглядывает в глаза Пиму».

Пим отличался умом и неутомимостью, горячо ненавидел папизм и был искренне предан тому, что считал истинной верой. Его первая речь в парламенте посвящалась осуждению одного из парламентариев, который назвал Закон о воскресном дне «пуританским», а в другой речи он заявил, что «нет бремени тяжелее, чем то, что налагается на душу». У Пима было круглое лицо, пухлые губы и обвисшие щеки; к тому же он носил подкрученные вверх усы и короткую бородку клином. При этом он не всегда находился в суровом расположении духа, его знали как общительного и веселого человека.

В начале этой сессии парламента, когда он сидел на своем месте в палате общин, ему доставили письмо. Какой-то дворянин нанял на Фиш-стрит-хилл рассыльного и заплатил ему шиллинг за доставку послания. Когда Пим распечатал его, оттуда вывалился лоскут, по словам Кларендона «запачканный гноем чумных язв»: это была тряпка, которой бинтовали больного чумой. Прилагалось письмо, в котором Пима обвиняли в государственной измене и угрожали, что если его не убьет чума, то кинжал сделает это наверняка. Письмо заканчивалось словами: «Покайся, изменник».

Пим и его соратники теперь настроились лишить Карла его прерогативы, а именно права назначать должностных лиц и советников без согласования с парламентом. Однако сначала требовалось лишить верхнюю палату роялистского большинства, поэтому общины внесли предложение изгнать из парламента входивших туда тринадцать епископов. Палата общин приняла закон, запрещающий духовным лицам выполнять светские функции, но, вполне естественно, палата лордов отложила рассмотрение этого закона.

Пим попытался поднять градус дебатов известием о новом военном заговоре и скандале в Эдинбурге, где три лорда-ковенантера покинули королевский двор, опасаясь за свою жизнь. Это событие стало известно как «инцидент». Король тогда пылко заявлял шотландскому парламенту, что не участвовал ни в каком заговоре с целью их убийства, и попросил «играть по правилам». Тот факт, что главным заговорщиком был Уилл Мюррей, джентльмен при королевской спальне, ставил под сомнение правдивость заверений короля в непричастности к делу. Правдивые или нет, слухи только усилили тревогу парламентариев по поводу намерений короля. Они просто подтвердили факт, и без того всем известный, что ему нельзя доверять. Однако, в свою очередь, почему он должен был доверять тем, кто устраивал заговор против него? В первые дни работы парламента по-прежнему казалось весьма вероятным, что любая попытка провести более радикальную реформу ничего не даст. Многие члены парламента теперь считали, что изменения в церковной жизни в особенности идут чересчур быстро. Это был явный успех королевской партии.

Именно в этот момент, в самом начале ноября, парламент получил известие о том, что в Ирландии произошло восстание. Информацию доставили в палату общин семнадцать тайных советников, и Кларендон сообщил, что «наступила глубокая тишина… своего рода оцепенение». Ирландское восстание возбудило все страхи английских протестантов. Эдвард Николас, придворный, которого попросили оставаться в Вестминстере и докладывать о делах в парламенте, написал королю в Эдинбург, что «вероятность католических заговоров пугает здешний народ больше всего на свете». Говорили, что паписты пополняют вооружение и запасают порох. По рукам ходил памфлет с вопросом «Послушайте, вы, кровожадные паписты, чего вы хотите?». Восстание разразилось как внезапная катастрофа, однако условия для него складывались годами.

В ирландском обществе сосуществовали три четко разграниченные группы. Новые англичане – протестантские колонисты, приехавшие в Ирландию после Реформации; они контролировали Дублинский парламент и намеревались навязать местным жителям английские «стандарты». Старые англичане приехали сюда до Реформации, некоторые еще в XII веке, и настолько приспособились, что отождествляли себя скорее с Ирландией, чем с Англией; многие из них исповедовали католичество, хотя публично некоторые и подчинялись правилам протестантской церкви Ирландии. Им принадлежала примерно треть лучших земель. Третья группа – хозяева называли их «простые ирландцы» или «местные» – составляла самую большую часть населения, но, как большинство притесняемых на свете, оставила мало свидетельств о своих взглядах и пристрастиях.

Ирландцы и старые англичане имели массу оснований для претензий. В предыдущие годы корона конфисковала четверть земель, принадлежавших англо-ирландским и ирландским джентри. При Якове I было решено, что землевладелец не мог получить титул по своим землям, не подтвердив право на феодальное владение должным образом. Если документов не было, земли могли конфисковать и заселить новыми английскими или шотландскими переселенцами. Так Яков подарил жителям Лондона 162 квадратных километра земли в графстве Дерри, поэтому эту территорию стали называть Лондондерри. Шесть графств провинции Ольстер в основном тоже уже перешли в руки шотландских пресвитериан. Печальное положение церкви Ирландии и усердная работа иезуитских миссионеров в любом случае содействовали католическому делу. Католики имели серьезные причины для обиды: им запрещалось давать образование своим детям, их священники, не получая бенефиций, были вынуждены существовать на пожертвования прихожан. На тех, кто не посещал протестантские богослужения, могли наложить штраф.

Таким образом, в восстании соединились различные силы. Ирландские католические лидеры – среди них были и старые англичане – выпустили Ремонстрацию, в которой заявили, что поднимаются на борьбу, чтобы сохранить свою веру и защитить собственную жизнь и имущество. Они знали о действиях английского парламента и уступках короля шотландским пресвитерианам, поэтому особенно остро ощущали несправедливость отношения к своей исконной вере. Они также опасались, что реформаторы из «пуританской клики Англии» настолько глубоко ненавидят католичество, что наложат на них еще больше ограничений и новых налогов. Они могли пойти еще дальше, и в ирландском заявлении предполагалось, что шотландцы и англичане вместе могут «прийти в Ирландию, с Библией в одной руке и мечом в другой, чтобы навязать нам свою пуританскую анархическую веру и таким образом окончательно уничтожить нас». Почему же ирландцам не подняться на свою защиту, пока не стало слишком поздно? Это был парадокс того времени: результатом переговоров между Англией и Шотландией стало восстание в Ирландии. По существу, Карл не справился с управлением тремя королевствами, каждое из которых клялось в верности своей отдельной вере.

23 октября 1641 года ирландцы восстали против английских хозяев. Накануне мятеж в Дублине частично раскрыли и подавили, однако волнения распространились на всю Ирландию. Отряды вооруженных людей опустошали хозяйства англичан, а затем возвращались домой; другие активно вытесняли английских владельцев и заменяли их предыдущими собственниками. Английские беженцы укрывались в ближайших армейских гарнизонах, где и оставались в страхе и ужасе.

[35] When women preach, and cobblers pray, / The fiends in hell make holiday.