Мятежный век. От Якова I до Славной революции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Положение самого преданного слуги короля по-прежнему оставалось нерешенным. При дворе уже ходили разговоры, что Страффорду придется рассчитывать на собственные заявления о невиновности, а если не получится, то на помилование парламента. Карл был не склонен сражаться за своего бывшего советника; король, по-видимому, понял, что только смерть Страффорда может стать прологом к желаемому примирению с народом. В конце месяца графу предъявили обвинения. Двадцать восемь отдельных статей, покрывающих четырнадцать последних лет его карьеры, заняли более двух сотен листов бумаги.

В начале февраля палата общин проголосовала за выделение 300 000 фунтов стерлингов шотландцам, назвав эти деньги «братской помощью». Нельзя было разобщать два народа, в данный момент они нуждались друг в друге ради противостояния с королем. Им также требовался «Трехгодичный акт», который гарантировал созыв парламента на регулярной основе. Этот закон наносил тяжкий удар по королевской прерогативе, и Карл очень не хотел его утверждать: его власть будет ограничена, а авторитет поставлен под сомнение. Тем не менее 16 февраля его убедили пойти на уступки в этом вопросе. Определенную роль сыграло напоминание, что в случае отказа он не получит никаких денег. Тогда король в старой нормандской манере объявил: Le roi le veut («Король этого желает»). Душу его разъедала ярость. Этот акт ставил его в зависимость от парламента и придавал собранию постоянный статус, чего никогда раньше не было. В Лондоне звонили колокола. Граф Лестер записал в своем цитатнике, что теперь «парламент как институт никогда не умирает и не прекращает свое существование со смертью короля, то есть королевская кончина не означает роспуска парламента, и совсем не похоже, что парламентарии устанут от своего бессмертия».

Уже пошли разговоры, что вот-вот появится новый Тайный совет, который будет отвечать желаниям как короля, так и палаты общин. Графу Бедфорду предстояло стать государственным казначеем, его помощнику в палате общин Джону Пиму – канцлером казначейства, а графу Бристолю – лордом – хранителем Малой печати. 19 февраля семь членов пуританской фракции назначили в тайные советники, в том числе виконта Сая и графов Эссекса и Бедфорда. Кларендон в своей «Истории» писал, что все они были «персонами, в тот момент настроенными очень хорошо к английскому и шотландскому народам… всех недолюбливали при дворе, а большинство из них находилось в явной немилости».

Король косвенно объявил себя человеком умеренных взглядов, готовым простить бывших врагов, а также скорректировать политику в свете предъявленных ему претензий. Однако в то же время ему удалось расколоть ряды оппозиции. Многие в парламенте не разделяли энтузиазма шотландских ковенантеров и не имели желания видеть, как английскую церковь будут изменять в угоду их требованиям; других уже начинали раздражать суммы, которые тратились на содержание шотландской армии в английских северных графствах. Если Карл смог бы добиться поддержки таких людей, он бы получил в парламенте опору для борьбы с оппозицией.

Компромисс с пуританами парламента в итоге не сложился. Король настаивал на том, что для получения государственных должностей, которые он им пообещал, они должны согласиться оставить епископов в палате лордов и сохранить жизнь Страффорду. Они, в свою очередь, требовали сначала провести назначение на должности. Большое урегулирование оказалось невозможным.

24 февраля Страффорда доставили из Тауэра в зал заседаний палаты лордов для дачи ответов на выдвинутые ему обвинения. С удивлением было замечено, что король занял свое место на троне, обозначив таким образом поддержку графу. Однако, когда Карл в конце концов удалился, лорды приняли решение, что слушание придется начать сначала. Страффорд защищался красноречиво и с остроумием, что ставило под большое сомнение исход судебного заседания. Через несколько дней поступило сообщение, что парламентские лидеры не знают, как вести это дело. Объявить Страффорда изменником не составляло труда, гораздо труднее было доказать обвинение в открытом слушании.

Суд над Страффордом открылся 22 марта. Его на барже доставили из Тауэра в Вестминстер-Холл. Он был драматически одет во все черное в качестве знака скорби, да и сам зал участники процесса стали называть «театром». Это был спектакль, который мог бы предвосхитить судьбу страны, поскольку обвиняемый сражался за собственную жизнь и дело короля. Переговоры, естественно, продолжались и за кулисами. Пуританские вельможи были готовы сохранить Страффорду жизнь, например если бы король согласился даровать им важнейшие государственные должности.

В первый день судебного заседания пэры заполнили места по обе стороны зала; с каждой стороны от пэров располагались места для членов палаты общин. Комиссия палаты лордов уже приняла решение, что не подобает королю лично присутствовать в суде, поэтому в северном конце импровизированного зала суда стоял пустой трон, а король с королевой на самом деле сидели позади трона, как в театральной ложе. Страффорду пришлось стоять на помосте в южном конце зала лицом к членам обеих палат парламента. Зрительный образ, задуманный Иниго Джонсом, создавал впечатление, будто один человек противостоит всем представителям страны. Зал был битком забит зрителями, которые сильно шумели и «грохотали». Один свидетель, Роберт Балли, отметил, что многие «открыто ели, причем не только сладости, но и хлеб с мясом, часто передавали друг другу бутылки с пивом и вином без всяких бокалов».

Когда Страффорду зачитали двадцать восемь статей обвинения, он улыбнулся: ему уже были ясны юридические сложности, стоящие перед обвинителями. Они пытались доказать измену, соединив несколько отдельных пунктов обвинения. В те времена говорили: вы с первого взгляда понимаете, высок человек или низок, нет необходимости измерять в дюймах. При предполагаемой измене Страффорда потребуется тщательно подсчитать каждый дюйм. По одному из пунктов Страффорд сказал: «Точка зрения может породить еретика, но что она может породить изменника, я до сих пор не слышал». Дни проходили за днями со свидетелями, допросами и спорами, в процессе которых Страффорд, казалось, наслаждался, превосходя в уме адвокатов обвинения; их, в свою очередь, считали напыщенными грубиянами.

Вскоре членам оппозиции стало понятно, что дело можно проиграть, и они начали подозревать, что большинство пэров в действительности тайно или открыто поддерживают Страффорда. Когда 10 апреля лорды разрешили объявить перерыв, чтобы обвиняемый мог просмотреть свои записи перед заключительной речью, общины яростно запротестовали. Они в ужасе повскакивали со своих мест. Некоторые из них, согласно парламентским протоколам Симондса Д’Эвеса, закричали: Withdraw! Withdraw! («Уходим!»), а другим послышалось Draw! Draw! («Оружие из ножен!»), и их руки потянулись к эфесам клинков в предчувствии боя. Эта путаница порадовала Страффорда до такой степени, что «он не смог скрыть своего восторга». Король, в ложе позади трона, смеялся в голос. Между двумя палатами парламента возникли разногласия.

Общины после обеда вернулись в свою палату, и в этот удобный момент всплыли подходящие записи, сделанные на предыдущем заседании Тайного совета. На этом Совете Страффорд сказал королю: «У вас есть армия в Ирландии, вы можете применить ее здесь для подавления этого королевства». Обвинители графа решили, что слово «королевство» означает скорее Англия, чем Шотландия, а это, конечно, было изменой. Палата общин с готовностью приняла их истолкование. Вспомнили Билль об опале, средневековый механизм, по которому обе палаты могут судить и приговаривать врага королевства без формальностей судебной процедуры. Кроме того, это был способ убедить лордов проголосовать за смерть Страффорда, не отягощаясь юридическими доказательствами.

19 апреля король приказал всем офицерам незамедлительно возвратиться в свои полки. Через два дня на аудиенции с королем переговорщик из Шотландии проговорил, что «он, похоже, обдумывает некий проект, который скоро здесь реализуется». Кроме того, ходили слухи, что подстрекаемые королевой французы готовятся к вторжению в Англию. Лидеры оппозиции больше всего боялись роспуска парламента, что привело бы к немедленной отмене и суда, и предложенного Билля об опале. Благочестивые воззвали к своим сторонникам, и у Вестминстера собралась многотысячная толпа, уверенная, что опасные меры будут вот-вот предприняты. 19 апреля общины применили Билль об опале в отношении графа Страффорда. Те из членов палаты, которые не поддержали это решение, высмеивались как «страффордианцы или враги своей страны»; списки их имен расклеивались на столбах и в других заметных местах города. Члены партии благочестивых не брезговали запугиванием и нарушением прав парламентариев.

Когда палата общин приняла Билль об опале, король написал Страффорду, чтобы еще раз подтвердить свое обещание, что его жизнь, честь и состояние не пострадают. В последний день рассмотрения дела в Вестминстер-Холле, 29 апреля, Страффорд, казалось, пребывал в хорошем расположении духа. Затем поднялся Оливер Сент-Джон и произнес против обвиняемого трехчасовую тираду, настолько красноречивую, что она серьезно повлияла на намерения лордов. Когда Сент-Джон закончил говорить, зрители в зале разразились аплодисментами. Два дня спустя король обратился к обеим палатам, сидя на троне. В своей речи он подчеркнул, что никогда не пойдет против собственной совести. Эти слова истолковали как предупреждение, что он наложит вето на Билль об опале против своего советника. Пусть они признают Страффорда виновным только в незначительном проступке, и король согласится. Карл также отказался распускать ирландскую армию, которая, в свою очередь, вызывала страхи по поводу возможности военного решения проблемы.

По окончании выступления король выждал некоторое время, ища поддержки, однако, по словам Симондса Д’Эвеса, «в ответ на его речь не прозвучало ни малейшего звука, ни намека на аплодисменты, и, подождав немного, Карл неожиданно вышел». Все посчитали, что он вмешался в дело, которое еще обсуждалось парламентом, что, с точки зрения палаты общин, стало «беспрецедентным нарушением парламентского права в истории». Казалось, что конфронтация между королем и парламентом просто неминуема.

Вскоре повсюду распространились слухи о заговорах и контрзаговорах. Несколько недель в Темзе стояло судно, зафрахтованное помощником Страффорда. Корабль легко мог доставить во Францию бежавшего подсудимого. Некоторые слухи подтверждались. В воскресенье 2 мая сэр Джон Саклинг, придворный и военачальник, поэт и игрок, собрал шестьдесят человек в таверне «Белая лошадь» на Брэд-стрит. Они были одеты в военную кожаную одежду, имели при себе мечи и пистолеты. Предполагалось, что они проникнут в лондонский Тауэр под видом пополнения, где сразу перебьют охрану и освободят Страффорда. Это был нелепый замысел, совершенно невыполнимый, учитывая зрелище шестидесяти вооруженных людей, которые топчутся посреди Лондона. Об их существовании быстро стало известно, и новость немедленно сообщили лидерам парламента. У Тауэра собралась шумная толпа лондонцев, чтобы защитить крепость от любого проникновения.

Разговоры о военном мятеже и планах на побег Страффорда основательно озаботили лондонцев. В понедельник у входа в палату лордов собралась новая толпа. Люди требовали казнить Страффорда; некоторые из них кричали, что если они не могут получить жизнь графа, то возьмут жизнь короля. В парламентском дневнике за тот день о членах оппозиции сказано, что они «убедили множество возбужденных людей, вооруженных мечами и дубинами, прийти к Вестминстеру, заполнить двор дворца и все подходы к обеим палатам, громко, яростно требовать быстрого и справедливого приговора графу». Было ясно, что Страффорд умрет. Один из парламентских лидеров, Оливер Сент-Джон, сказал, что стрелять в голову волкам и лисицам вполне разумно. Вспоминали и поговорку «мертвые молчат».

Когда собралась палата общин, сэр Джон Пеннингтон заговорил о провалившемся сборище Саклинга. Томас Томкинс добавил, что «недавно в Лондон прибыло много папистов». Короля сбили с толку коварные советники, высказался Джон Пим, «он обманут, хотя еще не понимает этого». Парламент посчитал своим долгом открыть королю глаза.

Поступило предложение выпустить религиозный манифест. Составленная палатой общин Великая ремонстрация была до известной степени английской версией шотландского Ковенанта, связывающей подписавших документ клятвой, что они будут хранить верность «истинной реформатской протестантской вере» и не поддаваться «папизму и папистским нововведениям». В Ремонстрации заявлялось, что во время этой сессии парламента его члены «боролись с опасностями и страхами, тяжкими невзгодами и бедствиями, волнениями и беспорядками, которые не только весьма угрожали всем, но и подрывали и сокрушали свободы, покой и процветание нашего королевства». Документ напечатали и распространили по всей стране, по замыслу и побуждению, как теперь говорят, парламентской партии.

5 мая палата общин, опасаясь папистского восстания, приказала поселениям, городам и графствам держать наготове оружие и боеприпасы. В этих обстоятельствах «папистский заговор» означал «заговор сторонников короля», роялистов. В этот же день был принят новый билль, разрешающий парламенту продолжать работу, пока он не проголосует за самороспуск. Именно в этот момент преобразование превратилось в революцию: оно лишило монарха права управлять страной.

Палата лордов приказала войскам взять под контроль Тауэр, лишив таким образом короля ответственности за военные вопросы. Это был новый удар по королевской власти. Граф Стамфорд внес предложение «вознести хвалу Господу за наше великое освобождение, которое больше спасения от «Порохового заговора» [5 ноября 1605 года]. Потому что, если бы этот заговор не был раскрыт, порох витал бы вокруг в здании парламента, а нас превратили бы в рабов». Угроза применения военной силы напугала лордов не меньше, чем общины; 8 мая верхняя палата приняла Билль об опале против Страффорда.

Теперь делегация от обеих палат парламента доставила документ об опале в Банкетинг-Хаус на подпись королю. Членов парламента сопровождала толпа примерно в 12 000 человек, которые выкрикивали»: «Справедливость! Правосудие!» Король, естественно потерявший присутствие духа, сказал, что даст ответ в понедельник утром. Такая отсрочка не понравилась толпе, люди снова быстро собрались у дворцовых ворот. Предполагалось, что, если король откажется подписать опалу, на дворец пойдут в атаку и захватят короля и королеву.

Карл обсудил ситуацию с епископами и членами Тайного совета, большинство из них высказались за подписание билля, приговаривающего Страффорда к смерти. Архиепископ Йоркский сказал королю, что «существуют личная и государственная совесть; его совесть как короля может заставлять его делать то, что не принимает его личная совесть как человека». Не сразу и очень неохотно, но король согласился. Он обещал защитить жизнь и состояние графа, однако сейчас из государственных соображений ему пришлось нарушить свое слово. Это дело унизило и опустошило Карла практически полностью. Пим, получив известие о капитуляции короля, восторженно воздел руки и объявил: «Он отдал нам голову Страффорда? Тогда он больше не откажет ни в чем!»

12 мая Страффорд отправился навстречу смерти на Тауэр-Хилл на глазах, как говорили, самой огромной массы народа, какая когда-либо собиралась в Англии. Толпа в 200 000 человек наблюдала за ним посреди всеобщего карнавала и праздника. Комендант Тауэра предложил ему доехать из тюрьмы до эшафота в экипаже, чтобы избежать народного гнева. Страффорд, как говорят, ответил: «Я не боюсь смотреть в лицо смерти, надеюсь, что люди тоже. Не беспокойтесь, что мне достанется: мне все равно, как я умру – от руки палача или от безумства и ярости народа». Он посмотрел в окно камеры, в которой находился Лод, и увидел, что архиепископ ожидает его. Граф попросил «помолиться и благословить», но клирик потерял сознание.

В речи с эшафота граф Страффорд провозгласил: «Я хочу, чтобы каждый человек положил руку себе на сердце и серьезно подумал, должно ли всенародное счастье начинаться с росписи кровью». Полчаса он молился на коленях, а потом лег на плаху. Потребовался один удар. Очевидцы побежали по улицам Лондона, размахивая шляпами и выкрикивая: «Голова слетела! Его голова слетела!» Несколько дней спустя архиепископ Лод в тюрьме заметил, что Страффорд служил «мягкому и милосердному государю, который не знал, как быть или сделаться великим».

21. Время перемен

Пока продолжался суд над Страффордом, палата общин, казалось, не понимала, как ей вести другие государственные дела. Парламент ничего не предпринимал, как говорили в то время, просто «толок воду в ступе». Один раз после вознесения молитвы члены палаты общин вдруг замолкли и только смотрели друг на друга: они не знали, за что приниматься. В другой раз, по сообщению современника, спикер поднялся и спросил, какой вопрос он должен поставить на рассмотрение, но ответа не последовало. Потеря инициативы в деле реформ стала одной из причин объявления в апреле государственного поста.

Однако смерть графа, похоже, дала толчок к дальнейшим действиям. Вид крови возбудил аппетит, и в июле парламентарии обсудили и согласовали целый ряд новых законодательных инициатив. Казалось, король стал совершенно не нужен для восстановления королевства. Ему предоставили привычный налог на объем и вес, но при условии, что все его предыдущие поборы были незаконными. Никаких новых денег королевскому двору нельзя было передавать без разрешения парламента. Самому парламенту, конечно, тоже требовались средства на расходы внутри страны и для выплаты шотландцам. Чтобы получить дополнительные доходы, на графства наложили новое ассигнование и ввели подушный налог.

Старые органы королевской власти были упразднены. Суд северных графств, церковный суд Высокой комиссии и Звездная палата – все исчезло. Корабельный налог осудили как противоречащий закону. Королевские лесные угодья признали в границах, определенных в двадцатый год правления Якова I. Роспуск Звездной палаты, в частности, снял последнюю преграду для публичных высказываний. Этот орган четыре года назад постановил, что нельзя издавать книги без специального разрешения; теперь закон был отменен. Еще до роспуска Звездной палаты аппетит к новостям удовлетворяли памфлеты и брошюры, которые передавались из рук в руки. Большинство из них предсказывали большие перемены в Церкви и государстве. В 1640 году вышло 900 таких публикаций, в 1641 году – 2000, а в 1642-м – 4000.

В этом десятилетии вдвое увеличилось количество типографий, но к ним присоединились, как было написано в одном сатирическом памфлете, «новые книготорговые заведения, конные книжные лавки и орущие книготорговцы». Разносчики книг и брошюр обычно выкрикивали: «Подходите купить новую книжку! Новая книжка, только поступила». Изобиловали брошюры с такими названиями, как «Обращение к парламенту», «Сон, или Новости из ада» и «Падение выжидающих поэтов». Больше не нужно было идти в книжные киоски у собора Святого Павла или здания Биржи, чтобы найти новостные листки. Их продавали на лондонских улицах. Лист большого формата стоил пенни, восьмистраничные брошюры – один-два пенса. Один комментатор высмеивал «двухпенсовые речи» Пима. Член конгрегации в Рэдвинтере графства Эссекс бросил в своего викария религиозной брошюрой со словами: «Вот для вас работа, почитайте». Смесь информации и слухов несли в себе пьесы, баллады, игральные карты, граффити, прошения и гравюры.

Ведущие члены палаты общин публиковали свои речи, которые, как написал в автобиографии пуританин Ричард Бакстер, «со рвением ругали по всей стране, что значительно усилило у людей предчувствие опасности». Сам король решил написать против этих «отравителей умов слабых подданных. Он поражался, чьими глазами они смотрят на вещи, чьими ушами слушают». Однако написания брошюр было недостаточно для благочестивых людей в парламенте. Распространялись также поучения главных проповедников. С церковных кафедр звучало множество заявлений и осуждений, однако кафедры служили и местом распространения новостей. Клирик мог разъяснять события дня или недели, комментировать их своей взволнованной пастве. Пресвитер Роберт Балли говорил, что «многие горести и мужчин, и женщин наполняют наши проповеди». Потом слова из церкви звучали при спорах в тавернах и магазинах, на улицах и рыночных площадях.