Кубинский рассказ XX века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Madame сделала серьезное лицо. Madame никогда не нравились фантастические истории, она любила разговоры на темы дня, например, об искусстве улыбаться Пакиты Эскрибано или о величавости манер Маргариты Робле, ибо с точки зрения света это — самое главное искусство, а затем с Madame всегда надо было говорить о модах и несколько раз повторять ей, как она красива. Это блестяще умел делать мой друг, который буквально создан для этого; кроме того, Madame очень любила демонстрировать свое умение справляться с такой желчной и разболтанной публикой, как писатели.

— Продолжайте, непременно продолжайте, все это очень занятно. Вы хотите сказать, что ваш флирт происходил на балу в Каса Гранда?

— О нет же, сеньора, я увидел ее, я увидел ее… мне очень жаль, но это так!.. Дело в том, что я увидел ее из экипажа, то есть я проезжал мимо в нанятом мною экипаже… Видите ли: мне было довольно скучно, и кучер, которому, я уверен, было так же скучно, начал делать круги по площади, погоняя своих усталых кляч. На втором круге я обратил внимание на красивую женщину, опершуюся локтем на один из этих милых и уютных итальянских балконов, коих так много в Сантьяго, балконов, словно специально созданных для любви… Для любви мужчин, много поживших и поэтому строго следующих изречению Клода Фаррера: «максимум удовольствия при минимуме усилий»; один из тех балконов, забираясь на который, вы не очень изомнете вашу манишку.

— Итак, итальянский балкон…

— Именно. Я описываю его так подробно только по традиции: обыкновенный итальянский балкон. Когда экипаж проезжал мимо, мы посмотрели друг на друга, и она улыбнулась; на втором круге она улыбнулась снова, в ее улыбке блеснул уже более ясный намек. Я понял, что она улыбалась мне. Но поскольку, сеньора, я не привык к подобным вещам, меня одолевали сомнения и я подумал, что она — это божественное видение! — улыбалась кучеру. Но на следующем круге сомнения мои рассеялись, намеки ее становились все более ясными; тогда я, раскрывая свои намерения, приветствовал ее, и она ответила мне благоуханным жестом своей ручки, жестом, означающим «твоя навеки». По крайней мере, я так это понял. В этот миг окно закрылось, и я удалился в экипаже в тишину моего забытого предместья, предместья доктора Ильяса.

— И это все?

— На следующий вечер в том же самом экипаже я поехал по тому же маршруту. И она ждала меня на том же самом балконе. Я увидел, что в большой комнате отдыхала добропорядочная сеньора, какой-то мужчина, очевидно, ее муж, читал «Эль Кубано либре», а две сеньориты перелистывали книгу. Между моей избранницей и мною началось обычное в этих случаях состязание в приветствиях, улыбках, подмигиваниях. Распрощались мы в десять часов вечера. И так прошло шесть дней.

— Да, нетерпеливым вас не назовешь.

— На следующий день в доме был праздник. Двери и окна были открыты настежь; было много света, какая-то девушка играла на фортепиано, и несколько пар танцевали. А милый силуэт моей избранницы, как обычно, виднелся в дверях этого балкона, который, как мне казалось, относился к одной из комнат. Она сидела в качалке и, когда подъехал экипаж, выбежала на балкон и, прежде чем я успел ее поприветствовать, опередила меня улыбкой и жестом руки, увешанной драгоценностями. Круг по площади, еще круг, множество кругов. Особенно очаровало меня то, что она не танцевала, тем самым как бы сохраняя мне верность. Этим вечером я отдал ей все свое время, кружась по площади, как мул на водокачке, и щедро пожертвовав кучеру все скудное содержимое моего тощего кармана. Когда было уже поздно, мы, как обычно, распрощались. Но распрощались лишь после того, как она бросила мне цветок из своего корсажа, красный цветок, который я поцеловал у нее на глазах и который весь осыпался в петлице моего пиджака, когда мы подъехали к моему дому.

— Друг мой, но это такой же флирт, как и все остальные.

— Нет, сеньора, это был в некотором смысле единственный, исключительный, несравненный флирт… Я хотел уже переходить от пантомимы к шагам более практическим и потому у разных своих друзей стал наводить справки об этой семье. Мне назвали известное имя главы семьи, а также имена ее членов, обычные имена, как у всех других людей: имя супруги, сына и дочерей, двух сеньорит, которых я видел вечером во время праздника и которые никакого отношения к моему флирту не имели. Узнав все это, я в тот же вечер отправился туда, к тому романтическому балкону, к балкону Линдараксы, как я назвал ее по литературной ассоциации, но, увы, я никого там не увидел. Не видел я ее ни вечером следующего дня, ни через день, вообще никогда. Примириться с этим я не мог. Я завел знакомство с одним юношей, жившим в этом доме; после его ответа на мои расспросы я чуть не сошел с ума: в их доме — это его слова — никто не носил черного, не было там и подобной женщины; и во всем квартале не было женщины, хотя бы отдаленно напоминавшей ту, черты которой я описал своему новому знакомому.

Другие мои друзья, хорошо знавшие эту семью, только подтвердили его слова. Через несколько дней я познакомился с человеком, который жил совсем рядом с этим фантастическим балконом, но и он повторил то же самое. Вышеописанная женщина в этом доме никогда не жила, и на том балконе, где видел ее я, ее никто никогда не видел. Последнюю мою надежду я возложил на кучера. Я вызвал его, заплатил чаевые вперед и впервые заговорил о ней. Но и он никогда ее не видел. Я напомнил ему все подробности, но он лишь удивленно посмотрел на меня.

— Сеньор, дело в том, что… простите, но единственным живым существом, что я видел на том балконе, мимо которого я ездил по вашему приказанию, была… черная кошка, черная-черная.

Madame немного занервничала и перестала смеяться.

— Так что…

— Так что, единственный раз в жизни я флиртовал неизвестно с кем — с женщиной, с покойницей или с черной кошкой. И теперь, сеньора, я просто боюсь играть в подобные игры.

Перевел В. Карпец.

Херардо дель Валье

ОНА НЕ ВЕРИЛА В ЗЛЫХ ДУХОВ

Нья Соледад, несмотря на возраст, — крепкая здоровая старуха. Это доказывает ее постоянная война с грязным бельем и неустанное, виртуозное скольжение утюга, направляемого опытной рукой. Недавно в ее маленькой нищенской комнатенке, обитой самыми гнилыми досками во всем «Лолином доме», снова поселилась Кандита, племянница по мужу. И умолкнувшие было соседи опять начинают трепать языком; девушка слушает их сплетни, но не уходит из дома, живет себе, помогая чем может старой негритянке: готовит еду на маленькой переносной печке, стоящей в пустой банке из-под бензина, развешивает белье, шьет.

«Лолин дом» — бедный многоквартирный дом в Серро. В доме всего семь комнат, которые снимают черные-пречерные, без единого белого пятнышка, негры. Кандита по цвету кожи и волос очень светлая мулатка, она даже может сойти за белую, хотя на это и не претендует.

Вопросы так и сыплются на нью Соледад, ведь не поддается никакому объяснению, что племянница выгнала взашей — «а ну давай, убирайся!» — каталонца, с которым жила раньше, а у того и дом полная чаша, и служанка нанята, и кучу денег он истратил, чтобы накупить Кандите модных платьев, конечно же, не по дешевке, да и бегал он за ней, что ни говори!

Бедная старушка только одним может объяснить поведение своей племянницы, которую ей отдали на воспитание сразу после рождения: святая дева Мария из Реглы постучалась в ее сердце, и она счастлива рядом со своей «мамочкой» — так Кандита звала Соледад.

Но ведь и духу девчонки не было в квартире с той поры, как она умотала оттуда со своим каталонцем, а тетушке даже платка не прислала или, скажем, нового платья на смену просоленной потом одежде негритянки. Соседи вообще не понимали, какая муха ее укусила и почему, когда ей сообщили, что нья Соледад заболела, она влетела в квартал на машине с двумя известными врачами, вытолкала взашей знаменитого знахаря, задула свечи на алтаре святой Варвары, для которого пошел ящик, прислоненный к стене, и выбросила на помойку все лечебные травы и специи.

Впрочем, соседи хорошо ее знали: она с детства не признавала святых, и это несмотря на то, что в доме царила Африка; там страстно верили в религию йору́ба и лукуми́, в каждой комнате стояли алтари богов Чанго́ или Обатала́ и богини Очу́н; при полном стечении народа совершались ритуальные церемонии с участием самых известных ведунов и жрецов города Гаваны и ее окрестностей Реглы и Гуанабакоа. Но хорошенькой мулатке прощали безверие из уважения к покойному дяде Руфино и его заслугам; он не только был верховным жрецом, но и написал не одну прекрасную страницу на древнем негритянском языке, посвященную Атаре́ и деве Марии.

И вот Кандита, недолго думая, отделалась от своего белокожего «супруга». Бедный каталонец и приезжал за ней, и старался уговорить «мамочку», чтобы та вернулась, но в мулатку словно бес вселился, она вылила на мужа кувшин воды, обругала и попросила оставить ее в покое, потому что, если он произнесет еще хотя бы одно слово, придется вызывать «Скорую помощь». Таков уж характер Кандиты, которую, впрочем, в глубине души любят все обитатели «Лолиного дома», — целые дни она звонко распевает, шутит, смеется и старается помочь соседям; единственное, чего она не позволяет, так это чтобы вмешивались в ее жизнь и носили ей записки и подарочки от разных ходящих за ней по пятам мужчин. Да, такова Кандита, и, несмотря на ее издевки над негритянскими святыми и обрядами, соседям она по душе; всем соседям, кроме негритянки Челы из второй квартиры, которая давно уже искоса поглядывает на мулатку и даже «здравствуйте» ей не скажет. Похоже, именно Челу, как никого, интересует истинная причина, по которой Кандита решила расстаться с мужем и вернуться в «Лолин дом», а ведь она не любит бедность, ей не нравится колдовство и этот отдаленный нищенский квартал Гаваны. Терзаемая подозрениями, Чела принимается следить за мулаткой. А как же иначе? Еще бы не следить! Ведь едва только девушка вернулась в «Лолин дом», как у Челы сердце начало щемить от тоскливых предчувствий: на ее погибель вернулась сюда Кандита! И Чела теряет сон и аппетит. Папа Касимиро — известный колдун — раскинул ей раковины, он умеет гадать и всегда говорит правду. Раковины велели ему сказать Челе, чтобы она «береглась светлой мулатки, которая наведет тень на самое светлое в ее жизни». Самое же светлое в жизни Челы — любовь к Пауло, мужу, сильному и красивому негру, с которым она живет уже два года, работающему на городском рынке. Пауло стоял в дверях, когда Кандита приехала навестить тетку, разряженная что твоя голливудская звезда; мулатка остановилась и пристально посмотрела Пауло прямо в глаза. Сначала она не думала задерживаться у Соледад, даже машину не отпустила, а глянув на Пауло, осталась на целый день, да и на все остальные дни, решив снова обосноваться в «Лолином доме». И ведь вот подлая! Вечно-то она ухитряется столкнуться с Пауло в коридоре или суется в комнату к Челе, когда муж дома: то принесет какой-нибудь еды, то взаймы что-нибудь попросит, а то просто сядет и болтает. А Пауло, хотя и верен своей жене и даже побаивается ее, похоже, тоже заглядывается на мулатку. Ну да Челу не проведешь, она не дура. Негритянка глаз не спускала с мулатки и своего негра и вот перехватила их улыбочки, поймала бесстыжую мулатку на кокетстве; та, как только заметит, что Пауло на нее глядит, начинает водить плечами и грудью и бедрами шевелить, чтобы, значит, соблазнить Пауло…

Конечно, Папа Касимиро посоветовал Челе не забывать святые обряды, религия, мол, не подведет, нужно только крепко верить в богов Чанго́ и Бабалу́; и вот Чела положила Пауло под подушку намагниченные ножницы, перевязав их крест-накрест лоскутом, оторванным от его трусов, на котором она завязала семь узлов, произнеся семь раз его имя, а потом зарыла их в горшок, где у нее росла рута; пока цветет и зеленеет это растение, ей не угрожает опасность, что негр сбежит. Не забывала она и листочков с чудотворными молитвами Магнитному камню, Праведному судии и Одинокой душе, которые громко читала перед своим домашним алтарем, зажигая свечи и наряжая святую Варвару в бусы. Она не сомневалась, что Кандита ищет возможности встретиться с Пауло наедине, чтобы тем вернее подцепить его, и буквально не выпускала мулатку из виду. Когда же Пауло уходил на работу, а Кандита отправлялась в город по делам, Чела и тут ухитрялась следить за ними. Рассчитывала она и на помощь товарищей своего мужа, которые обещали ей сказать, если заметят что-нибудь неладное. Беда, конечно, в том, что сам Пауло сейчас уже не тот, что прежде; дома он все больше молчит, будто думает о чем-то постороннем, и даже пару раз отодвинул, почти не попробовав, вкуснейшие сладости, которые она приготовила с кунжутом так, что пальчики оближешь, да и африканское овощное рагу из листьев маланги, портулака, помидоров и баклажан, тушенное в горшочке с солью и маслом, едва ковырнул ложкой. Что же такое особенное есть у этой мулатки, чего не было бы у Челы? Тело ее такое же изящное, складное, гибкое, стройное, чистое и душистое, как у Кандиты, и бедра и грудь в порядке, в глазах огонь, сочный рот и белые ровные зубы… И вся-то она само пламя, само чувство. Конечно, она черная, очень черная, но ведь красивая же, а когда танцует на праздниках африканские танцы, ни разу не сбившись с ритма бембе́, то немало негров, и мулатов, и метисов, и даже белых готовы для нее в лепешку расшибиться; но ей-то больше по душе эта бедная, почти нищенская жизнь с Пауло, с ее Пауло, который — было время — мог иметь сколько угодно баб, а вот предпочел же ее; впрочем, и то правда, очень уж она ему подходит по темпераменту.

Однажды вечером, проверив номера лотерей, которые разыгрывали в Кастильо, Колоне и Кампанарио, и убедившись, что ей опять достались пустые билеты, Чела решила, что дело, наверное, не в Кандите и не в Пауло, а в ней самой… Да, в ней самой. Ведь задолго до возвращения мулатки в «Лолин дом» — у нее даже узелок на память завязан — всегдашняя удача отвернулась от нее, и сколько она теперь ни колдует, все никак не может угадать, на какие же номера выпадет выигрыш в лотерею. Нечего и сомневаться: кто-то ее сглазил. Чела снова побежала к Папе Касимиро, и тата́ сказал, что ей нужно пройти обряд полного очищения, совершить который следует в той же самой комнате, где они живут с Пауло и в присутствии всех соседей из «Лолиного дома»… за исключением Кандиты; мулатку пускать нельзя, потому что ее безверие только привлекает злых духов и мешает богам Олоруну́, Обатала, Чанго, Йемайе́ и Элеггуа. Он велел Челе с утра пораньше принести цветы с алтаря церкви Христа Спасителя — на этой неделе как раз его праздник, чем и нужно воспользоваться, ведь когда молишься и богу белых, и негритянским святым, то дела от этого идут только лучше.

Каждый из квартиросъемщиков «Лолиного дома» внес свою лепту, потому что Чела пожелала, чтобы обряд очищения превратился в настоящий праздник. Очун любит, когда ей в жертву приносят козу, Обатала — голубей, а Чанго́ — черных петухов, что, как известно, стоит денег, да и специальное угощение для участников обряда надо приготовить. Кроме того, соседи принесли статуэтки своих богов и святых и поставили их на алтарь к Чанго. Тут были Элеггуа, Огу́н, Очоси́, Осаку́, Байкойо́, Льянса́, Олья́, Йемайя́, Очун, Эбели́, Каско́, Нана, Букара́, Обатала… В углу лицом к стене поставили Эчо́, дьявола, причиняющего столько зла и докуки мирным людям, пусть позлится, увидев, что в присутствии высших богов его злые козни не имеют силы. Впрочем, этот Эчо, иногда преисполнившись добрых намерений, влияет на Элеггуа и даже оказывает людям помощь. Статуэтку Льянсы (святой девы Марии Канделарии), поскольку она покровительствует Кандите, пышно разубрали самыми красивыми бусами и кусками белого, голубого, желтого и красного шелка, чтобы она оказала воздействие на душу мулатки и прогнала из ее головы мерзкие мысли, которые, словно крабы, цепляются к девчонкам, и они пускаются отбивать у женщин законных мужей, хотя те и приобрели их честным путем и привязали к себе любовью и лаской.

Приготовления велись в глубокой тайне, чтобы у Кандиты не возникло ни малейших подозрений относительно предстоящего празднества; было решено воспользоваться тем, что мулатка рано ложилась и спала крепко. Нья Соледад тоже получила приглашение, внесла обол и предоставила скромные украшения для главного алтаря. Через своего приятеля пономаря Чела достала цветы, которыми украшали церковь Христа Спасителя. Пономарь подарил ей гвоздики, маргаритки, ирисы и даже несколько почти совсем свежих гладиолусов.

Комната едва вмещала приглашенных, соседки пришли с мужьями и старшими детьми, а обряд, кроме Папы Касимиро, вершил еще один известный жрец. Сорок девять свечей, ценою по песете каждая, из чистого воска, лестницей располагались на алтаре, на полу в кастрюле лежали священные предметы: собачьи клыки, янтарь, кораллы, магнит, раковины и мешочки с ладаном и растертой в порошок высушенной жабой.