Пройдя участок Белого моря в кильватере у морского буксира «Матюшенко», мы вошли в устье могучей Северной Двины. Лесовозы, лесовозы — ливанские, шведские, английские, греческие, болгарские, немецкие, норвежские, наши и снова — только в другом порядке. Недаром еще в тридцатые годы журналисты любили называть Архангельск валютной кузницей страны.
В Архангельске нам предстояла большая стоянка. Суда могли тронуться в путь не раньше августа, когда очистится от льда пролив Вилькицкого, когда синоптики дадут хороший прогноз, когда придут на рейды Архангельска остальные суда нашего каравана: одни из них еще идут от Ленинграда по Онежскому озеру и ББК, другие пробираются Северо-Двинской системой, Сухоной, Северной Двиной. По Сухоне, например, идут огромные самоходные паромы с Волги, которым вообще не влезть в шлюзы Мариинки. Я вожу пальцем по карте Вологодской области, купленной в Вытегре. Мы с юга на север уже пересекли западную оконечность области — от Череповца до Вытегры. А эти паромы пересекут ее с запада на восток и северо-восток.
— Интереснейший у них маршрут, — говорю я и с надеждой смотрю на капитана.
— Путешественник ты неисправимый, — посмеивается он, — не понять тебе, что самая плохая стоянка…
— Знаю, знаю — «лучше хорошего плавания». И все ж…
— Ну так езжай. Возьми отпуск. Догони паромы, с ними можешь пройти Сухону. Обязательно там посмотри Великий Устюг, Сольвычегодск… А к отходу вернешься. Денег ты себе на путешествия заработал. А то хочешь — еще вышлю…
Золотой человек капитан Рожков. Бегу в контору. Кадры тоже не чинят никаких препятствий, так что я сегодня же отправляюсь в Череповец.
По перегонных паромов
«В расчете на Волго-Балт». — Я встречаю Саню. — Тихая Сухона. — Куда смотрят художники? — Бобры вернулись по воздуху. — В дебрях сузёма. — О счастливой сосне. — Былая слава Тотьмы. — Личный пилот Макарова
Путешествие до Череповца было на этот раз неинтересным. Я спешил, а что увидишь с самолета? С самолета земля кажется плоской и пресной, точно карта или макет из папье-маше, пейзажи теряют сочность красок, запах и вкус.
В Череповце я решил воспользоваться советом главного инженера Волго-Балта и поговорить о канале на металлургическом комбинате. Мне повезло: главный инженер комбината Алексей Алексеевич Сахаров сразу принял меня. Задумчиво теребя хитроумный канцелярский ракетодром из чернильниц и авторучек, он сказал:
— Значит, вас интересуют ЧМЗ и Волго-Балт?.. Точнее: что даст Волго-Балт нашему комбинату? Череповецкий комбинат ведь и строился в расчете на новый Волго-Балт. По каналу мы рассчитываем прежде всего транспортировать огромное количество сырья. Мы получаем руду с Оленегорского рудника по железной дороге, сотни тысяч тонн в месяц. Теперь мы будем получать ее главным образом водным путем. В Медвежьегорске, на берегу Онежского озера, создается перевалочная база, от Медвежьегорска руда будет поступать к нам на судах — по Онежскому озеру и Волго-Балту. Из Ленинграда мы получаем ежемесячно около ста тысяч тонн металлолома — он тоже будет приходить по Волго-Балту. По Волго-Балту же пойдет в Ленинград и в Прибалтику наш металл. Таким образом, значительно улучшатся снабжение завода сырьем и сбыт продукции, то есть снизится себестоимость чугуна. В Череповце строится новый речной порт. Здесь мощные транспортеры будут разгружать руду и подавать ее прямо в агломерационный цех. Причем вся разгрузка и транспортировка будет крытая. Так же механизируется и доставка нефтепродуктов. Это будет мощный современный порт. А в Ленинградском речном порту для наших грузов отводится специальный район на Васильевском острове. Там в связи с пуском канала тоже произойдут большие перемены.
— Больше того, вы, наверное, знаете, что для Волго-Балта строятся специальные сухогрузные теплоходы грузоподъемностью две тысячи семьсот тонн…
— Ого!.. — Мне подумалось, что суда эти будут раза в три больше нашего рефрижератора. И еще мне подумалось, что перегонять эти суда тоже придется нашим ребятам.
— Головной теплоход этого типа уже вводится в эксплуатацию, — продолжал инженер. — Это «Профессор Керичев». В общем Волго-Балт принесет нам огромные экономические выгоды, а речникам и пассажирам — удобства.
В гостинице я встретил московского фотокорреспондента АПН Сашу Макарова, приземистого и большеротого парня, уже успевшего перепробовать несколько профессий — от циркового клоуна до помрежа на телевидении, бывшего рижанина, а ныне столь заядлого москвича, какими бывают, наверно, только приезжие. Саня (в агентстве его все зовут Сашкой, но мне-то подобной вольности, конечно, не разрешит редактор) разочарованно оглядывал стены вполне приличной здешней гостиницы и, наверно, думал, что могло бы быть еще лучше, во всяком случае у него на родине, в Риге, конечно, было бы еще лучше.
Обсудив свои планы, мы с Саней решили, что встречу эту никак нельзя рассматривать как случайную, что она, конечно, была предрешена на небесах и что отныне нам следует путешествовать вместе, потому что, во-первых, так веселее, а во-вторых, агентство печати «Новости» от этого только выиграет.
В общем Саня решил ехать со мной, а мне нужно было догонять паромы, повернувшие от Топорни по Северо-Двинской системе через малые речки, каналы и озера в Сухону, а может, уже и дальше — в Северную Двину. Конечно, очень хотелось не спеша проплыть все это расстояние, посмотреть старинные шлюзы Северо-Двинской системы, небольшое, но бурное Кубенское озеро, Сиверское озеро со знаменитым Кирилло-Белозерским монастырем. Но Саня довольно резонно заметил, что так мы никогда никого не догоним, а потому нужно сделать бросок на самолете. И мы полетели. Под нами распластались синие озера, речушки, рыбацкие суденышки, ниточки железнодорожных веток на лесных вырубках. Потом вдруг, словно сказочный град Китеж, прямо в водах озера показался белый монастырь, знаменитый памятник русского зодчества, неприступная древняя крепость и тюрьма, в застенках и кельях которой побывали и Василий Темный, и князь Михаил Воротынский, и патриарх Никон, и боярыня Морозова, и князь Шуйский, и много еще знаменитых и незнаменитых, знатных и незнатных людей. В оправе крепостной стены прошли под нами больше десятка изумительных древних церквей.
В Вологде мы через час после посадки перешли на двухпалубный «колесник» «Леваневский». Вскоре после областного центра река Вологда сливается с Рабангской Сухоной, образуя более чем пятисоткилометровую северную реку Сухону. Издревле жили тут русские. Новгородские ушкуйники, пробираясь к Каме и Вычегде, оседали на этих берегах. Потом тут стали селиться ростовчане, а к концу XV века земли эти окончательно отошли к Москве. С середины XVI века прошла здесь дорога к Беломорью, русские начали торговать с англичанами. Выросли и разбогатели на этом торговом пути Вологда, Тотьма и Великий Устюг, а потом снова пришли в упадок и так захирели, что правительство вспоминало о них, только когда искало местечко поглуше, чтобы сослать неугодных да «политически неблагонадежных». Еще полвека назад, проехав по этим местам, граф Сергий Шереметев отмечал с высокопарной скорбностью:
«Грустно видеть равнодушие и невежество там, где оно всего менее соответствует преданиям минувшего».
В наше время стали оживать эти берега: Вологда теперь вон как вымахала — маленькая столица. Впрочем, это достижения самых последних лет: еще в тридцатые годы один наш журналист, путешествовавший по Сухоне, жаловался, что «на 70 километров от Вологды — ни одного жилья» и что «еще не всюду проникли громкоговоритель и граммофон». С тех пор много воды утекло в Сухоне: в многочисленных прибрежных селах громкоговорители, проигрыватели, радиоприемники будоражат сонную гладь реки. И все же пока еще спокойна Сухона, отрада для усталых глаз горожанина. «Вот бы где пустить туристские теплоходы», — думаю я, глядя в окно.
На «Леваневском» нам дали каюту на носу с огромным, чуть не во всю стенку, окном, и теперь нам прямо из каюты видны спокойная гладь реки, встречные суда и оба берега. Берега идут пологие, низкие, ровные, почти безлесые, леса видны только на горизонте.
— Тоска, — говорит Саня. — Вот у нас под Ригой…
Леса подступают все ближе, и берег набирает высоту. Теперь уже беспрерывно тянется вдоль берега глухая присухонская тайга — сузём. Лес теперь не только на берегу, но и в воде. Тянутся вверх по Сухоне плоты, топорщатся ежом. Это здешний вид взводной буксировки леса, и подобный вид сплотки так и называется — сплотка «ершом». Плоты тянутся вверх к Сокольскому комбинату. Лес выносят на Сухону таежные реки, и рек этих здесь множество — Двиница, Ихалица, Молонга, Толшма, Печенга, Царева. Рек так много, что весной они заворачивают Сухону обратно, к Кубенскому озеру, и тогда она, наверное единственная в стране река, течет вспять.
Места становятся все великолепнее, леса все темнее и гуще, берега обрывистее, реку разнообразят неожиданные разливы, стаи уток, кудрявая зелень островков. Да, в таких вот местах люди грустно восклицают: «Ах почему я не художник!» Или начинают сетовать на художников, которые проглядели эти места, — ох уж эти художники! Действительно ли проглядели? Здесь ведь плавал Верещагин, даже оставил после себя записки. И все же путешествовавший после него граф Шереметев с уморительной грустью восклицал:
«Жаль, что берега эти не описаны как следует… Наши художники смотрят в другую сторону, и направлять их трудно…»
Мне проще: у меня свой «зоркий», да еще Санины аппараты, так что я не ухожу с верхней палубы. Из рубки выходит здоровенный круглолицый штурман, румяный, веселый и молодцеватый. Фамилия у него тоже бодрая — Молодцов.
— У нас неплохо тут, — говорит штурман. — Простор и благодать. Зверья много. Мы как-то вот шли вниз по Сухоне, смотрим: лось плывет, прямо наперерез. Стали сигналить, ход сбавили. Потом обошли его: красивый зверь, рога такие — загляденье… А то еще как-то бобров возил, лет десять назад, — много-много бобров, в клетках. Все ребят тогда наших предупреждали: не суй руку. И правда, одному в клетку на пробу прутик сунули — так сразу объел.
— А куда же их везли?
— Да все в наши реки, расселять. Сперва их из Белоруссии доставляли на самолете в Вологду, а потом до Тотьмы на нашем судне. И вот за Тотьмой стали расселять: сперва тут, на речках Комраше, Пексоме, Еденьге, потом на Леденьге, Пельшме, а уж потом и в Совзу, и в Римреку, и в Юмпаш, и в Модлону, и в Елому завезли. Устроили заказники. Тут как-то один егерь у нас был на судне, рассказывал, что их, как в Римреку выпустили, они давай себе сразу поселения строить— пилить деревья, сучья таскать, ил, всякую траву: все хатки себе строили да плотины. И столько эти бобры навалили осин, ну просто как лесоруб добрый, да толстенные все осины. Потом сами стащили все деревья в воду и сами их затопили. Местные рыболовы аж рот разинули от удивления, съехались со всей округи смотреть. А потом уж бобры пошли тут расселяться по всем протокам. Теперь небось уж до самой Сити расселились — по Пундуге, Печеные, Пухманге, Яхреньге, Вондашу и Упиньге… Даже, говорят, в Бобриху забрели. Тут у нас много таких названий — Бобровая, Бобровка, Бобровниково, Бобриха… Раньше в этих местах много было бобров, но ценились они очень высоко, все бояре ходили в бобровых шапках да шубах. Так что перебили этих бедных бобров зубастых, уж лет триста, как перебили.