— А, Михалыч, — радостно хлопает его по спине толстощекий румяный парень в штурманской куртке.
— Это Гера Горшков, тоже лес охраняет, — знакомит нас Володя.
Ребята уходят, а мы отправляемся в долгожданный, знаменитый и некогда великий Устюг.
Еще как-то лет десять назад у ювелирного прилавка в московском ГУМе я увидел долговязого англичанина в мохнатой русской шапке. В руках он вертел небольшой серебряный браслетик, который и протянул мне, когда я подошел к прилавку:
— Фасинэйтинг! Поразительно! — сказал он с восхищением. На полоске браслета чернел силуэт какого-то удивительного очень древнего и очень русского города. На высоком берегу реки стройной и легкой шеренгой протянулись старинные особняки, склады и древние храмы. Легкие колокольни подпирали шпилями нависшие над берегом тяжелые северные облака, а кресты, венчающие купола редкостных пропорций, были словно притянуты к грешной земле цепями, похожими на якорь-цепь.
Я тоже долго вертел браслетик в руках, и молоденькая продавщица, красивая и мудрая не по годам гумовская девчонка, уже понявшая, что я не из тех, кто покупает серебряные браслеты, отнеслась к этому занятию вполне снисходительно.
— Великий Устюг, — сказала она. — Город такой на Севере. Там сохранилось старинное искусство чернения по серебру…
— О, Устьюг, — сказал англичанин, ломая язык о непривычное название и не подозревая при этом, как близок он к изначальному названию города: Усть-Юг, город в устье Юга. Правда, тогда и я не знал этого, однако побывать в Великом Устюге мне захотелось еще тогда.
И вот теперь в солнечный полдень мы попали на главную улицу Великого Устюга. Как ни странно, она почему-то напомнила нам о юге: чистенькая зеленая улица, белые домики, веселое солнце, много молодежи. Оказалось, что Устюг — город учащихся: здесь полным-полно всяких техникумов, училищ, курсов и просто школ-десятилеток.
Повернув в переулок к гостинице, мы увидели великолепный архитектурный ансамбль XVII века — россыпь красивых каменных церквей, которыми славен был этот богатый северный город. Устюг возник в самом начале XIII века в устье Малой Двины у слияния Сухоны и Юга, на гористом берегу, откуда далеко глядели сторожевые его посты, отчего и город тогда назывался Гледень. Но Сухона разливалась, подмывала берег, и жители переселились на теперешнее место. Великий Устюг был тогда мощной военной крепостью, а к XVI веку, утратив значение как крепость, он стал торговым городом на пути от Холмогор, а потом и Архангельска к Москве. Устюг торговал сибирской мягкой рухлядью — богатейшими сибирскими мехами: бобрами и горностаями, соболями и лисицами, белками и песцами, куницами и росомахами. Сюда же везли кожи да холст, хлеб, сукно, сбрую, овчинные кафтаны, полотняные и холщовые рубахи, овощи, мед и воск из Вологды, Галича и Юрьевца, персидские ткани и ковры, рожь, горох щетину и сало, щепу и орехи, яйца и рыбу, тюленье и коровье сало, слюду и изделия из моржовой кости, семгу, осетрину, омуля, нельму, оленину, песцов, пух, морошку, соль и серебро.
Потом возник новый торговый путь через Петербург, и приутих Устюг, но, по сообщению летописца, даже в конце XVIII века во время пожара в городе было уничтожено не больше не меньше как 606 купеческих лавок, 24 фабрики, 14 амбаров и 552 дома.
И все же еще Петр отнес Великий Устюг к провинциальным городам, и в дальнейшем город все больше хирел.
Сейчас это снова довольно оживленный городок. Во время плавания мы не раз встречали речные суда, сделанные на Устюгском судостроительном заводе. Старинное щетинно-щеточное производство теперь механизировано, автоматизировано и работает на экспорт. В общем в Устюге есть и своя промышленность, и учебные заведения, и приличный городской парк, и маленькая газета с названием, достойным украсить толстый философский журнал, — «Советская мысль». Только из промыслов, как и всюду, с приходом промышленности уцелело немногое — резьба по бересте в Шемогодской артели да чернь, та самая чернь на серебре, которая поразила тогда долговязого англичанина у гумовского прилавка таинственностью и благородством рисунка.
И конечно, попав в Устюг, я решил обязательно ознакомиться с черневым промыслом. Черневые изделия были известны у нас еще со времен Киевской Руси. Серебряные с чернью изделия находили в старинных курганах, и еще в X веке немецкий монах Теофил в трактате о художественных ремеслах отмечал, «что в тщательности эмалей и в разнообразии черни открыла Руссия…» В Великом Устюге чернь появилась в XVI веке, а от XVII века до нас дошли даже имена тогдашних мастеров.
Однако к середине тридцатых годов нашего века в городе оставался только один человек, владевший секретом черни, — Михаил Павлович Чирков. Еще до первой мировой войны иностранцы предлагали мастеру, совсем небогатому человеку, большие день ги за секрет чернения серебра, но Чирков отказался его выдать. Теперь мастеру было уже под семьдесят, и вместе с ним мог умереть старейший промысел. Чирков стоял, конечно, перед решением большой нравственной проблемы, возникавшей в наше время и в других промыслах, когда секреты ремесла, ревностно хранимые в семье, должны были стать достоянием сразу многих, «чужих» людей или уйти в могилу.
Как-то мне рассказывала одна из старейших мастериц дымковской (вятской) игрушки, что свекровь ее даже снохе не особенно любила показывать приемы лепки и, кончив работать, накрывала все заготовки тряпкой. Эта самая мастерица обучила в наше время не один десяток способных девчонок в мастерской дымковской игрушки. Не поставив никаких для себя условий, Чирков открыл секрет черни тогдашнему промысловому союзу. Так был спасен старинный промысел.
На фабрике «Северная чернь» нам объяснили, что знаменитая чернь, святая святых промысла, — это сернистое соединение чистого серебра и красной меди. А вот процентное соотношение компонентов черни — серебра, меди, свинца, горючей серы и нашатыря, а также температура и время их плавления как раз и составляют секрет мастеров, изготовляющих чернь, и секрет государства. Чирков и его первая ученица М. А. Угловская обучили сегодняшнюю мастерицу Манефу Дмитриевну Кузнецову, а она — других мастериц. Когда мы вошли в помещение мастерской, ученицы Кузнецовой Галя Фатеева и Галя Здрогова как раз наносили ложечкой на изделия кашицу из растертой в порошок черни. Кашица заполняла углубления на гравированном рисунке. Потом мастерицы держали отдельно каждое изделие на огне горелки. Пламя загадочно синело под сводами печи, и, хотя о тайне этой академик Лепехин еще столетие назад писал, что «всяк, зная химические основания, легко ее угадать может», все-таки тайна оставалась достоянием немногих, и оттого нам чудилась во всем этом какая-то мистическая алхимия. Вспоминались рассказы о Михаиле Ивановиче Кошкове, знаменитом хранителе тайны и великом мастере, который, прежде чем приступить к изготовлению черневого состава, готовил себя к этому — подолгу мылся в северной бане, постился и молился…
— Отлично работают девушки, — сказал, наклонившись к нам, директор фабрики. — Всю продукцию сдают без контролера.
После нанесения черни следует проявление рисунка, или выснимка. Та же самая бригада черневого цеха счищает бархатным напильником черневую корку до тех пор, пока не проступят серебряная поверхность и черневой рисунок.
Мы поднимаемся наверх. Здесь в больших светлых комнатах за длинными столами сидят граверы. В подавляющем большинстве — это молодые женщины и девушки. Но есть и мастерицы постарше. Вон в углу у окна Павла Алексеевна Насоновская, автор многих интересных работ. У нее умное волевое лицо, и, когда она поднимает на меня взгляд и глядит сквозь старомодные очки, мне начинает казаться, будто она заранее знает, что я собираюсь сказать.
— Это «массовка», — говорит она. — Рисуночек простой, да и тысячу раз я его делала. А бывает, что интересный рисунок, сложный.
За последним столом у стенки сидят совсем молодые девчонки. Они только недавно кончили ученичество и начали работать самостоятельно. Вон склоняются над работой их головки, демонстрирующие все разнообразие женских причесок последнего десятилетия. Бригадир их Тамара Калининская рассказывает о себе. Она пришла в мастерскую двадцать лет назад, в войну, когда убили отца, а у матери их осталось трое и пришлось поступать на работу. Но ей посчастливилось. Работа пришлась по душе, полюбилась, и теперь она не хотела бы другой.
— У них-то, у девчат, конечно, все по-другому, легче, — кивает она в сторону своей бригады.
Это действительно так. Веснушчатая северяночка Люся Мокиевская недавно кончила десятилетку. Еще в средней школе приходила сюда с классом на экскурсию, потом ей привелось читать какую-то повесть про старинный «семейный секрет». Тогда и решила поступить на чернь. Увлекается она больше всего гимнастикой и романами про молодежь. Рисунок у нее четкий, уверенный: может, это действительно станет ее профессией, а может, она еще передумает. Ведь ей только недавно исполнилось восемнадцать. Люсина соседка чуть медлительная Зоя Сыроватская так и говорит, что ей захотелось поработать гравером, а вообще-то она еще не знает, кем ей быть.
— Писательницей, — подсказывает соседка.
Зоя, подумав с минуту, серьезно говорит, что, может, и писательницей. Она много читает, пишет стихи и рассказы, читает все «толстые» литературные журналы.
— Прочла бы стихи-то, — просим ее мы с девчатами.
Зоя спокойно объясняет, что могла бы прочесть свои стихи только одному человеку на свете, и нам Приходится констатировать факт, что ни один из нас этим человеком не является.
Во второй комнате граверного цеха нас поразила какая-то настороженная тишина. Потом мы услышали звонкий голосок:
«А вот и сама невеста, — воскликнула маркиза, бросаясь в его объятия… Граф! — сказал он ему печальным мелодичным голосом, — вы отдаетесь опасной страсти…»