Когда-то здесь пробирались на Волгу новгородцы — вверх по реке Вытегре, волоком до Ковжи, по Белому озеру и по Шексне. Потом Петр задумал судоходный канал, послал сюда сперва шотландца — инженера Перри, а потом, говорят, и сам прошел по лесам и болотам от теперешней Вытегры до нынешнего Анненского моста. Прошел или нет, точно так и не установлено, но на лужке у села Старо-Петровского стоит обелиск, на котором раньше были бронзовые доски со следующей надписью:
«Зиждитель пользы и славы народа своего Великий Петр здесь промышлял о судоходстве — Отдыхал на сем месте в 1711 году. Благоговейте, сыны России! — Петрову мысль Мария совершила… Щедрым покровительством императрицы Марии начат сей канал 1799 года…»
Конечно «совершила» это все не Мария, а тысячи безвестных работяг. «Покровительство» же императрицы было тем более щедрым, что источником имело не собственные средства, а средства петербургского воспитательного дома, к которым она как «главноначальствующая над воспитательными домами обеих столиц» имела доступ и откуда она предложила позаимствовать на канал четыреста тысяч рублей. Впоследствии это было отмечено Павлом I в указе о постройке канала, который «отныне во изъявление признательности Нашей к таковому споспешествованию Ея Императорского Величества и на память потомству, соизволяем мы именовать Мариинским».
С тех пор, конечно, кое-что переделывали на Мариинке, кое-что достраивали. В двадцатые годы нашего столетия обследовали систему, а перед войной даже собрались строить новую, но началась война. И вот уже больше полутора сотен лет…
Льет и льет дождь, а Мариинка несет службу, пропускает суда. Вон девчонки школьницы садятся на попутную баржу, отправляясь в школу куда-то за два шлюза. Вон две женщины в негнущихся плащах крутят допотопный ручной ворот, закрывая шлюзовые ворота. Мы с Аликом Рогановым прыгаем на берег помогать им: смотреть на это кручение просто не хватает терпежу…
И все же удивительно красиво тут, в этих бревенчатых лесных коридорах! Когда выдается большой промежуток между шлюзами, я поднимаюсь в рубку к Евгению Семеновичу.
— Красивая река! — говорю я с восхищением.
— Дерьмовая река, — отвечает он раздраженно, и, постояв полчаса в рубке рядом с боцманом Толей Копытовым, который только и успевает отирать со лба мелкие капельки пота и крутить, крутить, до мозолей крутить штурвал, я убеждаюсь, что дела наши и впрямь плохи. Шексна петляет без конца, а из-за поворотов узкой реки то и дело появляются верткие буксирчики с рыбьими названиями — «Сиг», «Карп», «Ерш». За ними тянутся лихтеры и неповоротливые длиннющие плоты, звеньев на сорок. Перегородив речушку по диагонали, плоты прижимают нас к берегу. Боцман отчаянно крутит штурвал. Рефрижератор вздымает бурую грязь: здесь совсем мелко. А плот все прижимает и прижимает нас к берегу: эх, как медлительно судно, особенно тут, на мелководье, и какой он неповоротливый, этот допотопный плот.
— Порвем, порвем плот, — говорит капитан, — их составлять-то знаешь каково… — Потом добавляет спокойнее: — Так. Накрылись. Сели на меляку.
Теперь мы на мели и можно пропустить плот. Он медленно тянется мимо нас; на одном из его последних звеньев — шалашик с резным коньком, костер. У костра лежит молодой бородатый парень в телогрейке, плаще, резиновых сапогах. Он словно не замечает дождя, поплевывает, курит, смотрит на нас.
— Откуда? — кричит ему кто-то из наших с палубы.
— Из Белых Ручьев. Из леспромхоза.
— И долго ты будешь так?
— Да с месяц. Пока через все шлюзы протащат…
— Ну и работенка, — говорит боцман Толя, которому сейчас тоже невесело приходится на руле.
Плот прошел, и мы долго баламутим мелкую речушку, пускаем машины «враздрай» и с трудом сползаем с мели.
— Видел? — говорит охрипший Евгений Семенович. — Вот она у меня где сидит твоя красота.
Я возвращаюсь на нос. Мы с огромным измаильцем Митей все время на швартовах: подаем конец, швартуемся, принимаем конец. За сегодняшний день прошли уже с полдесятка шлюзов. Митя тоже в первый раз в экспедиции, до этого он шоферил в Измаиле. И в такие дни, как сегодня, он клянется, что больше его калачом не заманишь на этот проклятый перегон: «Мне ж это надо, Борочка, страшное дело». Зато, когда нам удается быстро пришвартоваться, а дождь вдруг перестает лить, хотя бы ненадолго, Митя весьма ощутимо хлопает меня по спине своей здоровенной лапой и кричит: «Не плачь, мы еще те будем с тобой морякухи, настоящие мариманы!»
Но им конца нет, этим тесным деревянным шлюзам, а на десятом какая-то самоходка вышибла ворота, и получился простой; теперь все эти самоходки и буксирчики с лихтерами и плотами суетятся и норовят пролезть первыми в шлюзовые ворота, потому что у них план, а здесь нет диспетчера, который возвышался бы над всеми в своей стеклянной башне и ставил всех на свои места громовым радиоголосом, как в новых шлюзах у волжских морей. А тут еще какой-то нахальный буксиришко «Байкал» втыкает нам в фальшбот неповоротливую баржу-лихтер, и от этого мы все становимся еще злее: берегли-берегли судно, и вот помяли, а нам еще до Салехарда его гнать. И мы с Митей уже окончательно дошли с непривычки на этой бесконечной швартовке.
Но тут вдруг прекращается дождь, и на бревенчатой стенке шлюза какая-то румяная девчонка в большом плаще, огромных брезентовых рукавицах и в сапожках, обтягивающих полные ноги, принимает у нас швартов. Митя сразу оживает:
— А что, солнышко, коченька, и много у вас еще этих шлюзов? И правда это, коченька, что тридцать девять штук?
Девчонка смеется в ответ на Митин измаильский политес и машет рукой:
— Да ну вас. И совсем не тридцать девять, уже десяток под воду пошли, а на их месте два новых построили…
Но тут сверху что-то кричит Евгений Семенович, и мы с Митей беремся за дело: «мастер» не в духе, и шутки с ним сейчас плохи.
На следующем шлюзе мы начинаем пытать бабку с кринками молока. Она говорит, что и правда тут все скоро затопят, а куда их переселят, она не знает, да это, похоже, и не особенно ее беспокоит.
— Затопют, милые, — говорит она, по-вологодски окая. — Море будет, Волго-Балт. Вон начальник-то шлюза, он скажет, он у нас ученый да молодой…
Начальник выходит из своей избушки на курьих ножках и охотно рассказывает, что еще год-полтора— и исчезнут под водой все эти древние живописные шлюзы, да и деревушки тоже, а будут новые моря— вот тут, к примеру, Череповецкое море, и будет канал — Волго-Балт с большими современными шлюзами, гидроузлами и даже гидростанциями, и тогда настоящей глубоководной магистралью соединятся пять морей и здесь пойдут настоящие суда, а не только эти, с мелкой осадкой. Оказывается, теперь в Череповце грузы перегружают с озерных судов на другие, с осадкой поменьше, и стоять тут приходится у каждого столба, так что по Мариинке провоз обходится дороже, чем по железной дороге. «Но скоро этому всему конец. Теперь наш Волго-Балт — комсомольская стройка, вот на Ковже увидите», — начальник как-то по-мальчишески серьезничает, и видно, что он, так же как та девушка в сапожках и бабка, ничуть не жалеет, что уйдет под воду эта прибрежная красота.
— Вы как матрос учтите, что тут вместо тридцати девяти малых шлюзов будет всего семь больших.
— Это же страшное дело! — радостно говорит Митя и хлопает меня по спине. Он так радуется, как будто это не он только что клялся, что в последний раз идет на этот проклятый перегон.
За день мы напрыгались на швартовке, и уснуть ночью мне никак не удается. Я поднимаюсь в рубку. Евгений Семенович на вахте, и я пересказываю ему, что сказал начальник про Волго-Балт. Капитан сейчас вроде бы отошел немного, и мы вместе любуемся извилистыми берегами. Небо в ночи призрачно-белесое, и темная кромка лесов, избы, островки, ходовые знаки — все отражается в ночной глади реки, словно вырастает из ее черной глубины и живет сказочной и древней ночной жизнью.