— Волго-Балт — это вполне современный канал с большими камерами шлюзов, гарантированной глубиной, — продолжал Батунер. — Вы видели, как в этих маленьких шлюзах Мариинки с плотами мучаются. Теперь камеры будут длинные, для сплавщиков это важно. А ведь лес составляет здесь чуть не половину грузооборота. Сдали первые два шлюза, вот-вот вступит в строй седьмой, внизу у Череповца. И тогда там разольется море в пять московских морей, поглотит и Шексну, и Белое озеро, и Ковжу: там будет Череповецкое водохранилище 1670 квадратных километров площадью, а также интересный гидроузел… Ну а сейчас можем прокатить вас по трассе. Тут из партбюро едет Анастасия Тимофеевна Быкова, замсекретаря. Она вас возьмет… Недолго, туда и обратно.
«Козел» мчит нас по отличному асфальтированному шоссе. Расстояние, над которым мы всей командой бились чуть не сутки, машина пробегает за считанные минуты. Наш бакинец шофер Алик Сафаров заводит разговор об этих местах.
— Вот это мой самый любимый шлюз, — говорит он, то и дело останавливая машину: видно полюбилась южанину эта удивительная водяная дорога в бревенчатых древних коридорах.
— Эх, покажу я вам, что ли, свою любимую плотинку, — говорит вдруг Анастасия Тимофеевна. — Была помоложе — ходили мы на нее. Еще петровская.
«Петровская» — это значит просто очень старая, может стопятидесятилетней древности. Быкова ведет нас куда-то через заросли.
— Все позарастало. Где же она здесь?
Мы долго продираемся через заросли цветов и кустарников. Вон трухлявое почерневшее бревно. Нет, не это. Мы с шофером уже устали, но Анастасия Тимофеевна все ищет. Может, у нее с этой самой плотиной какие-то особенные воспоминания связаны. А может, просто она считает, что я как человек приезжий должен обязательно посмотреть. Однако мы так и не нашли плотину, которую замсекретаря так любила в юности. А скоро и вовсе, наверно, зальет все эти места волнами новых водохранилищ…
Мы подъезжаем к Анхимовской церкви. Анастасия Тимофеевна и Алик начинают ожесточенно спорить, сколько у нее глав. Анхимовская церковь построена была в 1708 году, на шесть лет раньше, чем подобная ей деревянная многоглавая Преображенская церковь в Кижах. Внутри храма на доске сохранились имена строивших ее мастеров, среди которых есть даже одна женщина. Сосчитать главы церкви и правда непросто, потому что они спускаются какими-то причудливыми уступами. «Двадцать две», — говорит Алик. «Да нет же, двадцать!» — упрямо повторяет Быкова. Они идут пересчитывать главы, а я, сидя на бревне, любуюсь удивительным творением северной русской архитектуры. Когда смотришь на эти купола снизу вверх, создается ощущение какого-то особенного веселья и лихости. Так и кажется, что слышишь веселый праздничный перезвон вокруг бесчисленных куполов. Откуда он только брался этакий избыток радости у забитых северных мужиков?
К Белому морю
Славное великое Онего. — В стране непуганых птиц. — Дорога в скалах. — Прогулка на Соловки. — Отец настоятель и биологическая наука. — В Архангельск. — Неожиданное путешествие
Назавтра, пройдя по новому участку канала, рефрижератор вышел в Онежское озеро. И тут открылась нам широченная гладь озера, лесистые берега, суровые скалы, поросшие сосняком, живописные зеленые острова среди черной воды. Это и было чудесное Онего, «страшное Онего страховатое», «славное великое Онего», второе по величине озеро в Европе. Оно было великолепное и словно бы даже всемогущее, и о нем хотелось говорить какими-то окающими северными словами, похожими на заклинание, — «Онего», как шестьдесят лет назад говорил о нем Пришвин. И день был солнечный, как и тогда — в том пришвинском августе, и Онего улыбалось нам, черное вблизи и синее издали. Однако плавать по нему было и впрямь чуток «страховато»: карты не было, лоцмана в Вытегре мы не достали — лоцмана нынче на все золота, — а впереди торчали из воды какие-то каменные лбы.
Мы остановились прямо среди озера, и тут наш добродушный боцман вдруг развил необыкновенную активность. Моргая, Толя приказал нам вынести и проветрить «гнидники», так он невежливо обозвал наше великолепное постельное белье. Алик затеял стирку, Димка полоскал свои «рекламные» носки, купленные у херсонских «бичей». При ближайшем рассмотрении поднятая из-за борта черная онежская вода оказалась чистой, как стеклышко.
После отдыха нам пришлось нанести краткий визит Ленинградской области и зайти в Вознесенье за лоцманом.
Поселок Вознесенье, состоящий из разноцветных двухэтажных деревянных домиков, лежит на скрещении водных дорог, ведущих к Ленинграду с севера, из Онежского озера, и с юга, от Волги. В Вознесенье приходят и перегонные суда с Балтики, но мы застали там только землечерпалку, которую печорские речники перегоняли из Щецина. Немецкие самоходки с Балтики, вероятно, уже прошли к Архангельску.
Взяв лоцмана, мы направились в северный угол озера — Повенец и пришли туда поздно вечером, почти ночью. Городок стоит у северного конца Онежского озера, и это уже словно конец чего-то привычного и начало настоящего Севера: «Повенец всему свету конец». Когда мы пришвартовались, было уже за полночь, однако темнее не стало. Солнце куда-то спряталось, но по-прежнему льет странный, словно бы отраженный, призрачный свет. И от этого все окружающее: и стройные силуэты судов, и ярко-зеленый домик диспетчерской на берегу, и камни, и лес, и створы — четко отражается в воде. С непривычки заснуть засветло никто из нас не может, и все высыпали на палубу. На берегу тоже как будто день: ребята с буксира «Ижора» играют в волейбол, матрос с «Ломоносова» жалуется кокше с «Ижоры» на местный клуб водников. Стук мяча, доверительный говорок матроса и обольстительный смех кокши далеко разносятся над водой.
Я слушаю звонкие ночные голоса и думаю о пришвинской «стране непуганых птиц»…
«…страна непуганых птиц… Полунощное солнце — красное, устало, не блестит, но светит, белые птицы рядами уселись на черных скалах и смотрятся в воду. Все замерло в хрустальной прозрачности, только далеко сверкает серебряное крыло…»
Утром мы вошли в первый шлюз Беломорско-Балтийского канала. Нам с Митей пришлось особенно тяжко на швартовке в этот первый день: тут девятнадцать шлюзов, но большинство из них двухкамерные, спаренные, то есть по существу надо проходить два шлюза. И подавать при швартовке здесь полагается по два конца: до водораздела подают два конца на носу, один с кормы, после водораздела — два с кормы, а один на носу. Мы ворчим: к чему эти предосторожности? Хриплый радиоголос предупреждает, чтобы следили за швартовами, началось заполнение. И тут мы убеждаемся, что предосторожности эти были не напрасны: здесь устаревшая уже система лобового заполнения шлюза; мощным потоком устремляется навстречу судну черная вода, того и гляди, оборвет концы и воткнет судно кормой в шлюзовые ворота. Приходится то убирать слабину, то, наоборот, травить, когда конец набивается, натягивается туго.
— Руки, ноги береги! — кричит капитан в свой рупор.
— Быстро этот канал устарел, — говорит лоцман. — Недавно еще писали: «последнее слово». А теперь и заполнение не так делается, да и вообще все по-другому. Вот с Апатита руду, наверное, будут только по Волго-Балту возить, через Медвежьегорск.
— Да что там, — говорит капитан. — Вон наши трехдечные «пассажиры» при перегоне в шлюзах уже не помещались, приходилось привальник отпиливать, а то и солидолом смазывать, чтобы проскользнуть.
Лоцман на этот раз попался нам образованный; чаще всего лоцманы — пожилые северяне-практики, старые капитаны, а этот совсем молодой, грамотный парень. Он рассказал нам про маленький, пестрый деревянный Повенец, за который еще Пришвин извинялся, что там коровы гуляют по улицам. С постройкой канала ожил городок, а потом, в воину, плотина была взорвана и первые семь шлюзов затопило. Поднялась девятиметровой высоты волна и начисто смыла тогда довоенный Повенец.
— Этот, что вы видели, уже новый.
Проходим богатое островами и островочками Волозеро, потом каменный коридор в скалах, соединяющий Волозеро с Маткоозером. По обе стороны канала — мрачноватый лес. На него можно смотреть без конца, но ступить под его своды не хочется.
— И правильно, — говорит Евгений Семенович, — нечего туда ходить, туристов ты там московских все равно не встретишь. Лет десять назад были заключенные, а теперь и тех нет.
Митя все считает пройденные нами шлюзы.
— А сколько их всего до выхода в море нужно пройти, если от Ростова считать? — спрашивает он у капитана.
Завязывается спор. Кто говорит восемьдесят семь, кто — больше. Ого! Мы переглядываемся с Митей.
Чем дальше на Север, тем прекраснее и мрачнее становится канал, но характерными для пейзажа по-прежнему остаются три элемента, отмеченные Пришвиным в «Царе природы», — лес, вода и камень:
«Так, бывало, и скажет отец: