— Здорово все же, что затопят это все, — говорит Евгений Семенович, а потом, взглянув на мое расстроенное лицо, добавляет: — Нам тут плавать нужно, а ты пока смотри на эту старину, запоминай. Будешь последним путешественником по этому подводному царству. Только швартоваться не забывай вовремя.
Капитан опять подтрунивает над моим «туристским» любопытством. Сейчас он начинает доказывать, что на Севере нет и никогда не было ни единого туриста.
— Не может не быть, — говорю я, — раз такая красотища вокруг.
Где ж вы, туристы, художники? Ведь скоро скроются под волнами нового, гладкого, как водяная пустыня, речного моря все эти темные мистические берега, бревенчатые срубы, поросшие травой тропки — бечевники, по которым, спотыкаясь, брели тяглецы, тянувшие по Шексне баржи…
Назавтра мы снова шлюзуемся без конца, разминаемся с плотами на поворотах узкой речушки, толчемся на мели. Мы с Митей снова «уродуемся» на концах. Здесь когда припрет работа, то даже не говорят «вкалывать», а употребляют более сильные синонимы: «сражаться» или «уродоваться». А мы, согласно Митиной любимой гиперболе, даже «уродуемся, как карлы».
И все же успеваем смотреть по сторонам. Вон прошли Горицы. У пристани белеют стены женского монастыря XVI века, куда ссылали всяких опальных аристократок и куда была сослана Ксения Годунова. Говорят, километрах в семи отсюда — Кирилло-Белозерский монастырь: через вон ту горушку Мауру монахи протоптали тропочку — из мужского в женский. Вот бы где попросить у «кэпа» стоянку. Но боюсь, ему сейчас не до памятников старины.
А вот и Белое озеро. Оно небольшое — всего сорок три километра в длину.
— Подумаешь, море, — с облегчением говорит Толя-боцман и, добродушно помаргивая, уступает мне штурвал.
— Ну не скажи… — возражает Толя-стармех, листая путеводитель и время от времени язвительно зачитывая вслух какой-нибудь, по его мнению, особенно интересный или особенно бездарный абзац (мыслящий человек наш стармех!). — В чужой руке все, как бы это сказать, привлекательней. Тут, между прочим, написано, что в Белом озере мелководье порождает крутую волну, и вы, наверное, еще помните, как одно мелководное море нас проучило… Так вот в Белом озере в один чудесный августовский день, всего сто тридцать лет назад, потерпело крушение шестьдесят два судна. После чего, наверное, и решили построить обводной канал вокруг Белого озера.
Обводной канал придает особое своеобразие Белозерску, потому что канал проходит прямо по городу. На старинном валу видна юбилейная надпись: «Белозерску 1100 лет». Однако город существовал еще и в VIII веке, когда купцы арабы вели с белозерцами оживленную торговлю. В XIII веке город стал центром княжества. Впоследствии он затих совсем; он и теперь очень неторопливый городок.
За Белым озером с широкого устья начинается Ковжа. Пряно пахнут луга, мимо плывут живописные села. Вон какое-то Конёво, настоящая северная Венеция, на худой конец — северное Вилково. Избы выходят прямо к Ковже, у маленьких индивидуальных причалов бьются на приколе лодки. А возле многоквартирного дома — много лодок, по ним можно считать число семей в доме, как в Подмосковье— по антеннам телевизоров. А вот и красный уголок, тоже с причалом, и еще ларек; для полноты сходства с Венецией от ларька отплывает с пением пара гондольеров. Пешком тут, видно, вообще не ходят. Дни этой Венеции тоже сочтены.
У Конёва в Ковжу впадает Шолоность, соединяющаяся с рекой Кемой, по которой идет сплав. Вообще в Ковжу впадает множество таких вот речушек, петляющих по лесной чащобе и волокущих на себе тяжесть бревен. Самые крупные из них — Шола, Тумба и Тистола.
Говорят, что по берегам Ковжи тоже сохранились тропки — бечевники, по которым шли бурлаки, тянувшие баржи-мариинки до Белого озера; там грузы переваливали на баржи-белозерки. Ну да скоро решатся все проблемы здешнего судоходства. А пока нашему рефрижератору плавать по Ковже еще труднее, чем когда-либо, потому что всю реку взбаламутили и перерыли строители. На пути у нас все чаще встают землечерпалки и длинные щупальца труб землесосов. С землеройных нам машут чумазые белозубые ребята в высоких резиновых сапогах. Мы вспоминаем, что сказал начальник: комсомольская стройка.
Анненский мост получил свое название от шлюза Св. Анны. Когда-то через это местечко проходил архангельский тракт на Петербург. Здесь водораздел системы. За Ново-Мариинским каналом шлюзы уже не поднимают, а опускают судно. Мы попадаем в последнюю речку системы — Вытегру. Протяженность ее всего каких-нибудь шестьдесят шесть километров, а шлюзов на ней около трех десятков: как раз для нас с Митей река. Шлюзов и каналов так много, что Вытегра вполне заслуживает названия, которое когда-то употребил Радищев, — «река рукодельная». Все, конечно, из-за того, что перепад уровня здесь довольно большой — шестьдесят восемь метров (это если сравнивать уровни Ново-Мариинского канала и Онежского озера).
За двадцать шестым шлюзом идет настоящая лестница шлюзов, она так и называется «Девятинская лестница»; здесь за полтора километра пути на нашу долю выпало шесть шлюзов. Девятинский перекоп был сделан в девяностых годах прошлого века, после чего путь от Рыбинска до Петербурга по системе, как сообщает путеводитель, стал занимать «всего(!) тридцать дней». За Девятинами еще одна — Марковская лестница шлюзов.
На Вытегре строителей больше, чем на Ковже. За знаменитым своей красотой Девятинским перекопом, в древнем селе Девятины, где мы с капитаном искали почту, каждый встречный отвечал нам: «Не знаем, не здешние, мы строители».
В Девятинах и дальше, в Анхимове, нам довелось увидеть редкой красоты деревянные церкви. Особенно хороша была многоглавая Анхимовская.
— Вот это действительно стоит посмотреть, — сдался недоверчивый капитан.
Церковь поднималась над берегом, стройная и веселая, настоящее двадцатиглавое чудо, срубленная и поставленная два с половиной века назад лихими и проникновенными мастерами, без единого гвоздя, одним топориком, и когда мы подошли ближе, перед чудом этим смолкли самые отчаянные судовые матершинники.
А вскоре после Анхимова нас порадовал новый шлюз, большой современный шлюз Волго-Балта, заменивший сразу пять тесных Мариинских деревяшек. Правда, тут в мед нашего ликования строители добавили ложку дегтя: хотя шлюз сдан давно, ждать у его ворот пришлось бесконечно долго. Потом уже, когда мы вошли в камеру и мостик поравнялся с ее стенкой, какой-то парень из охраны рассказал нам, что шлюз был сдан до срока и тут обнаружилось, что из стен его торчат штыри и многое нужно доделывать, а денег уже нет и нужно ждать средств, положенных на капитальный ремонт.
Но зато первый шлюз новой системы был «в большом порядке», и, пройдя его, мы пришвартовались наконец в Вытегре вблизи бывшего шлюза № 1 и уселись совсем без сил тут же на палубе. Наступила белая ночь, и старинные лабазы отражались в тихой заводи, а в конце ее чернел никому не нужный деревянный шлюз № 1 старой Мариинки, сохраненный для вытегорского музея.
Евгений Семенович спустился с мостика, небритый, с покрасневшими глазами:
— Ну что, умаялись? — сказал он. — Так что вам сегодня с Аликом и с Димкой, наверно, и про невест толковать не захочется? Как, и на берег не пойдете? Ай-яй-яй, как нехорошо, ай, жестокая Мариинская система.
По нашему молчанию капитан понял, что мы сегодня почти не понимаем шуток, но его собственного запаса юмора хватило еще надолго.
С утра мы прежде всего наведались на почту, потом прошлись по главной улочке Вытегры. Когда-то тут на архангельском тракте была деревушка Вянги, переименованная еще в XVIII веке в город Вытегру, по названию реки (правда, у местного населения своя топонимика: тут, конечно, и Петр I, и анекдот о его посещении, и «вытегоры-воры» — на Севере чуть не с каждым названием связана легенда, в которой неизменно присутствует вездесущий Петр). Долгое время это был бойкий торговый городок, а потом торговля тут затихла, и только новый канал вернул Вытегре некоторое оживление. Центром всего этого оживления было здание, на которое я наткнулся во время нашей прогулки, — трест Волгобалтстрой.
В коридоре треста я встретил усталого человека в кожаном пальто. Мы вместе вошли в какой-то кабинет, человек тяжело опустился на стул, не снимая пальто, и спросил:
— Вам о Волго-Балте?
Это был главный инженер строительства Петр Давыдович Батунер.
— Ну раз вы по Мариинке шли, значит, вы поняли, что она пока не «соединяет пять морей», как принято было писать, а разъединяет. И потому, чтобы действительно создать единую глубоководную транспортную систему в европейской части нашей страны, остается еще заменить Мариинку Волго-Балтом. Что повезут по этой системе? Из Ленинграда, Ленинградской области, Новгородской, Мурманской, Архангельской областей, Карельской АССР — лес, рыбу, апатиты, минеральные стройматериалы, импортные грузы Ленинградского порта. Еще больше грузов пойдет с юга на север — хлеб со средней и нижней Волги, караваны барж с хлебом, с нефтью из Второго Баку, донецким углем. Стоимость транспортировки сократится во много раз — в среднем от трех до тридцати раз. Разгрузятся железные дороги. Ленинград станет крупнейшим речным портом. Что касается пассажирских рейсов, то вместо восьми суток по Мариинке путь до Ленинграда будет занимать трое-четверо суток. Вы не спрашивали на Череповецком комбинате, что для них значит новый канал? Так вот спросите.
— Если когда-нибудь придется… — сказал я неопределенно, не подозревая даже, что такая возможность мне очень скоро представится.