На возвышении молоденькая библиотекарша читала затрепанный роман, а десятки мастериц работали и слушали, как некогда в русской девичьей слушали сказки за работой. Только красны девицы были здесь вполне современные, образованные девчонки.
В кабинете директора нам показали черневые изделия фабрики. Здесь были великолепные ложки, расписанные по мотивам пушкинских сказок, ножи для бумаги, браслеты, портсигары с видом Великого Устюга — изделия с четким и изящным рисунком, искусно наложенной чернью. В большинстве этих изделий блестяще использованы традиционные мотивы северной черни и возможности изящного черневого рисунка на матовой серебряной глади.
Впрочем, нередко естественное и достойное всякой похвалы желание отразить нашу современность из-за облегченного подхода приводило мастеров к созданию произведений довольно убогих, напоминающих то стереотипную фотографию Кремлевской стены, то солдатскую пуговицу с гербом, а то и выпускаемый миллионным тиражом жестяной значок. К сожалению, вкус отказывал здесь художникам довольно часто и в результате достойные учрежденческой стенгазеты рисунки оказывались увековеченными на серебре резцом и чернью. Конечно, трудно одним махом решить, как должно воплощаться новое содержание в старинном промысле, как сочетать традицию и новые поиски, однако избегать штампа и безвкусицы, мне кажется, можно и нужно.
Об этом мы долго беседовали у фабричной выставки изделий с московской художницей Марой Александровной Тоне, которая давно занимается проблемами этого промысла в Научно-исследовательском институте художественной промышленности. Изучая старинные черневые изделия, сохранившиеся в запасниках и на стендах музеев, Мара Александровна пришла к мысли, что плоскостное, силуэтное изображение (встречавшееся у устюжских мастеров XVIII века и почти забытое мастерами XIX века) более характерно для черневых изделий, чем принцип украшения объемным растительным орнаментом или сюжетным пространственным изображением (распространившимся в XIX веке). Мне показалось, что эти ее поиски и развитие древней традиции могут художественно обогатить промысел, хотя и объемный орнамент позволил, на мой взгляд, создать немало интересных работ и тоже имеет полное право на существование. Единственное, чего, мне кажется, допускать не следует, — это полного забвения всяких законов ремесла, меры и вкуса, какие встречаешь в некоторых изделиях на современные темы, например в кубке с портретом Гагарина. Тут уж не спасут ни тема, ни драгоценный металл, ни искусное чернение, ни обильное золочение.
— Непременно познакомьтесь с патриархом нашего промысла, с Шильниковским, — посоветовал нам на прощание директор фабрики. — Он неподалеку живет…
Выйдя с фабрики, мы решили побывать в Янковской запани. Еще под Тотьмой нам говорили, что лес плывет молем до сплоточных запаней, где его формируют в плоты. В Устюге и находилась одна из таких запаней, принадлежавшая Сухоно-Югской сплавконторе. В ведении этой конторы огромные водные дороги: больше четырехсот километров Юга, больше двухсот шестидесяти — Сухоны да семьдесят два километра Малой Двины. На берегах и на воде вдоль берега — огороженные продольными бонами бревна. Лес скапливается здесь за зиму, а весной его сбрасывают в воду. Потом лес приспускают в сплоточные запани, такие, как Янковская, откуда он поступает на биржи целлюлозных комбинатов, нашим потребителям или на экспорт. За последнее десятилетие экспорт леса из Вологодской области увеличился втрое и уже в 1959 году превысил одиннадцать миллионов кубометров. Отсюда экспортируют осиновые кряжи в Чехословакию, пропсы — в Венгрию и Сирию, балансы — в ГДР, Польшу, Австрию, Англию и другие страны, пиловочник — в Польшу, Венгрию, ГДР, Чехословакию, Голландию, Бельгию, ФРГ, телеграфные столбы — в Сирию, круглый лес — в Эфиопию, Ирак, Судан, на Кубу; с деревообрабатывающих комбинатов пиломатериалы идут в Англию, куда также экспортирует свою фанеру великоустюгский завод «Новатор».
В Сухоно-Югской конторе нам дали глиссер, чтоб посмотреть сплоточную запань. Сначала мы подошли к пятовой части запани, куда подгоняют древесину для сортировки. Лес плывет в главные ворота щукой, но здесь сплавщики с ловкостью поворачивают его поперек — щетью, зубастый ускоритель, вращаясь, проталкивает бревна по наплавным коридорам, а дальше их разгоняют по коридорам и дворикам: сюда балансы, туда пиловочник, сюда судострой и так далее. Потом в дело идут сплоточные станки. Вот станок ерш: он утапливает нижний конец щети, натаскивает на него новый ряд бревен, снова утапливает край и вяжет плоты. Получается один из тех ершей для взводной буксировки, что идут вверх по Сухоне на Сокольский комбинат. Попроще сплотка пучком: с боков бревна сжимают оплотниками, потом пучки скрепляют шлагами и цепью. Здесь в основном экспортные балансы и пиловочник, которые пойдут по Двине в Шипицино, на переформировочный рейд. Сейчас уже межень, река обмелела, и в Шипицино идут плоты всего тысячи на три кубометров. Из Шипицина буксиры потащат в Архангельск куда большие плоты — десять тысяч кубометров.
— Вот и вся техника, — говорит Акиндин Иванович, главный инженер сплавконторы.
Какой-то парнишка с багром, ловко прыгая по бревнам, приближается к нам. Он совсем молоденький, длинноногий, курносый и больше всего похож сейчас на прыгуна с шестом.
— Это Димка Шильниковский, — говорит инженер, — маркировщик. После школы к нам пришел. Толковый паренек… Поручили мы ему как-то технику безопасности проверять. Отлично справился. Это наши новые кадры; а вообще-то народ тут зрелый, опытный…
Глиссер подвозит нас к набережной. С середины реки открывается тот самый вид на город, который поразил меня когда-то на черненом браслетике: стройная шеренга старинных домов, амбаров, храмов. На той стороне тоже маячит силуэт многоглавой старинной церкви.
— Это Дымково, — говорит Акиндин Иванович, показывая на заречную слободу.
И тут мне вспомнилась прошлогодняя поездка в Киров. Заречная слобода за Вяткой там тоже называется Дымково. Она прославилась своим замечательным промыслом — глиняной игрушкой, и, рассказывая о тамошнем Дымкове, многие журналисты красочно описывают слободу на низком берегу Вятки, где стелются дымки над трубами приземистых избушек («Невольно думаешь о меткости названия», — писал энтузиаст промысла художник Деньшин). Но ведь в Вятке было тогда множество переселенцев из Великого Устюга. Вот, наверное, кто и завез под Вятку название своей заречной слободы. Может, и промысел тоже они завезли, эти устюжане, как знать. Во всяком случае, одна из летописных легенд связывает с устюжанами историю глиняной игрушки. Это легенда о «хлыновском побоище», о том, как вятичи-хлыновцы призвали на помощь братьев устюжан, чтобы дать отпор врагу, и условились, к каким воротам подойти и как подать свистом сигнал. А устюжане подошли к Вятке, прежнему Хлынову, ночью, ворота перепутали, и вятичи приняли их за врагов — «своя своих не познаша». Произошло трагическое «хлыновское побоище», в память о котором вятичи воздвигли над оврагом часовню. Здесь на пасху обычно поминали погибших и свистели в память о происшедшем («свистание и въопли»). По преданию, отсюда пошла знаменитая вятская ярмарка «свистунья», на которой продавали глиняные свистульки, первые изделия дымковской слободы, где жили переселенцы-устюжане. А если так, то ни при чем низкий берег и «дымки над трубами».
Вечером я решил навестить патриарха черневого промысла, еще недавно бывшего его художественным руководителем, — Евстафия Павловича Шильников-ского. Дом его оказался всего в пяти минутах ходьбы от нашей гостиницы, за великолепным ансамблем старинных церквей. Принял он меня с радушием человека, который всю жизнь был очень занят, а теперь освободился и просто не знает, куда девать время. Шильниковский — устюжанин, учился в Петербургской академии у знаменитого Матэ, потом вернулся в Устюг, где и проработал всю жизнь. Тридцать лет, с семнадцати до сорока восьми, он был художником местного театра, кроме того, изготовлял клише — тысячи линогравюр для местной газеты, последние же четверть века трудился над рисунками для «Северной черни». Год назад он ушел на пенсию, но и сейчас его часто можно увидеть на фабрике. Ему семьдесят четыре года, больше сорока лет отдал он своему городу и всю жизнь трудился, трудился… Евстафий Павлович раскладывает на столе рисунки, гравюры, эскизы, труд большой жизни проходит передо мной. И мне больше не хочется спорить о принципах оформления черневых изделий или вспоминать о том, как на смену одним культовым изображениям в живописи приходили другие. Хочется только, чтобы когда-нибудь у меня тоже было такое вот ощущение, что есть область, в которой я сделал немало для людской радости, и что родной мой город сможет когда-нибудь вспомнить об этом…
Вниз по Северной Двине
Красавино — город красавиц. — «В общежитии девчат…»— Лес рубят — щепки идут в производство. — Молодые боги Коряжмы. — Тихий сосед. — Все ли в прошлом? — Заботы главврача. — В двинских селах. — На берегу Курополки. — Недолгое счастье капитана Ченслера. — Последний город на пути
За Великим Устюгом мы продолжаем путешествие по Северной Двине. Вернее, еще километра три от пристани идем по Сухоне, а потом, сдвинувшись с Югом, Сухона образует Северную Двину, реку изумительно живописную и величественную, разлившуюся местами на полукилометровую ширину. Желтеют песчаные обрывы, поросшие стройными соснами по правому берегу, и лес тянется без конца и края.
Мы решили сделать остановку в Красавине, самом молодом городе Вологодской области, приютившемся у северной ее границы, где расположен старинный льнокомбинат. Лен — традиционная северная культура, и мне давно хотелось побывать на льнокомбинате.
— Что ты там увидишь? — ворчит Саня. — Текстильная промышленность…
— Ты что, не знаешь? Красавино — город красавиц! — Я изобретаю аргументы, которые могли бы сразить холостяка репортера.
— Думаешь, красавиц? — Он оживляется. — Посмотрим.
— Там, знаете, красота какая, — рассказывает попутчица на палубе. — Когда здесь был Петр, он выпил бокал вина, взглянул на здешние зеленые холмы и говорит: «Краса и вино». Так и назвали — Красавино.
Э-э, знаем мы эти истории: если верить им, все северные названия только после Петра и появились.
Не знаю, как насчет вина, а красотища и впрямь в этом Красавине необыкновенная. Городок и комбинат раскинулись у склона холмов, поросших соснами. От комбината к реке и в гору расходятся улицы, застроенные деревянными и каменными домами. Цепочкой протянулись пруды; березы и сосны зыбко отражаются в воде. Тишина стоит над городком…
Льняное производство существует здесь больше столетия. Когда-то владел им купец Петр Люрс, потом — Яков Грибанов. К середине прошлого столетия здесь уже было одно из самых больших в России льноперерабатывающих предприятий — «Льнопрядильноткацкая фабрика товарищества и наследников Якова Грибанова и сыновей», пользовавшаяся известностью и в России, и за границей. Фабрика долгое время занималась обработкой полотна, раздавая работу крестьянкам окрестных деревень, которые пряли на дому. Теперь здесь большой современный комбинат, сильно изменившийся и выросший за последние годы. Современные быстроходные отечественные машины вытесняют мало-помалу отслужившие свой век добротные, но допотопные английские станки. Здесь делают чисто льняные полотна, без всяких примесей: серебристое мягкое полотно, которое становится еще мягче после стирки или стоит колом, когда его накрахмалишь, льняные скатерти, которые пользуются большим спросом у нас в стране (голубые, зеленые, красные — в сельских местностях, блеклые — бледно-желтые, лимонные, оранжевые — в городах), а также цветное и некрашеное полотенечное полотно, которое идет на экспорт.
Обо всем этом рассказывает нам добродушный директор комбината Петр Александрович Самойлов. Мы заходим в ткацкий цех. В глазах рябит от нежно-пестрых нитей и полотен. Лен окрашивается довольно слабо, и цвета здесь особые — блеклые и нежные. Рекой текут сверху цветные нити основы и шнуры от джакардной машины, где рождаются узоры.
Мы проходим с Саней по ряду станков. «Ого!» — говорит Саня. «А ты думал», — отзываюсь я, но, по правде говоря, я удивлен не меньше, чем он сам. Налево и направо за станками стоят красавицы. Самые настоящие русские красавицы. Вот одна — стройная, высокая, нежный овал лица, удивительной красоты быстрые руки: ее зовут Ира Яцино. Рядом Галя Воронина, тоненькая, высокая, темные глубокие глаза и смелый очерк лица. Вот еще одна — невысокая, легкая, у нее милое задумчивое лицо, спокойный умный взгляд — Тамара Шалагинова из-под Кирова. А вот совсем городская девчонка, с «бабеттой», в платочке. Только россыпь веснушек на веселом вздернутом носике выдает в Вале Петровой северянку. Так мы идем до конца ряда, и Саня не перестает прищелкивать языком, щелкать фотоаппаратом и припадать на колено, выражая крайнюю степень своего фоторепортерского восторга. Мы знакомимся с высокой тонколицей кировчанкой Галей Мусихиной, с царственно гордой и стройной Лидой Колпаковой, тоже из Кирова, с десятками других девчонок, достойных украсить кадры кинохроники, ленты художественного фильма, обложки иллюстрированных журналов, чаепития телевизионных «огоньков» или просто «украсить жизнь, а также составить счастье человека»… Впрочем, о последнем дальше, потому что это предмет особого разговора, а пока мы продолжали путешествие по комбинату и забрели в его художественный отдел, где наконец увидели мужчину. Герман Прокофьевич Зинин уже не один десяток лет работает на комбинате. В его отделе создают рисунки, которые потом лягут на изделие. Здесь же на основе рисунка создают патрон канвовой работы, где указаны все переплетения утка и основы. С патрона рисунок передается на висячий картон (они висят над машиной в цеху). Многократное повторение одного и того же рисунка дает узору ширину.
Вплоть до первого послевоенного года на фабрике пользовались еще старыми грибановскими рисунками. Теперь здесь создается и много своих, новых. В основном рисунки эти варьируют народные северные мотивы, они так и называются: «Архангельская вышивка», «Вологодское кружево», «Резьба по бересте», «Север». Изделия с этими рисунками снискали уже популярность, а чайный набор Красавинского комбината получил в 1958 году в Брюсселе золотую медаль. И все же Красавино, как нам показалось, не успевает за модой, за вкусами потребителя. Чем это объясняется, мне, неспециалисту, судить трудно. Без сомнения, украсили бы современное жилье одноцветные изделия из льна — все эти ненавязчивые блеклые тона отлично вписываются в интерьер современной комнаты. И конечно, очень популярны были бы грубоватые неокрашенные льны, а также изделия с одной или двумя яркими цветными полосами, заменяющими пестрый рисунок, которым здесь покрывают ткань. Изделия эти были бы намного проще тех, что выпускает сейчас комбинат, но освоить их, как сказали мне, трудно, потому что все это связано с планом и расценками. Неужели препятствия так велики, что комбинат не может преодолеть их и запустить в производство ткани модные, простые, красивые? Я купил в Красавине пяток одноцветных льняных салфеток ценой тридцать копеек каждая, чем немало порадовал по возвращении своих домашних. Однако салфетки эти продавались только в Красавине, потому что выпуск их был признан худсоветом «нецелесообразным». Что это значит, никто так и не смог мне вразумительно объяснить.
А в общем комбинат был очень интересный. Да и народ здесь благожелательный, гостеприимный: и директор, и опытные старые мастерицы, и смешливые девчонки-ткачихи.
Жить нас с Саней направили в шестое общежитие, что возле почты, и по дороге мы, конечно, первым делом заглянули на почту, где заведующая, заговорщицки подмигнув, так, словно она предлагает нам известинскую «Неделю» или югославский журнал «Практична жена», сказала: «Хотите «Красную звезду»? Одна осталась». Потом, заметив наше недоумение, добавила: «А как же, самая популярная у нас газета». Смысл сказанного дошел до нас немного позднее.