Штурман перечисляет странные названия бесчисленных здешних рек, и мне вспоминаются народы, жившие по этим берегам, где «затерялась Русь в мордве и чуди» или, наоборот, растворились и мордва, и чудь, и меря в океане русской нации. Всего несколько столетий назад писали, что «двинские убо жители в почете именовахуся заволоческа чудь». Теперь от чуди остались только что эти странные, похожие на звон монеты, названия — Идьма, Еденьга, Юрманга… Да особый склад лица у здешних мужчин, да еще иногда светлые-светлые, до белизны, глаза.
Потом я делюсь со штурманом соображениями насчет туристских теплоходов и здешних забытых красот.
— Так-то оно так, — говорит Молодцов. — Да вот река тут никудышная. Незарегулированная. Мы вас до Тотьмы сейчас подбросим, а там на баржу с малой осадкой пересядете и — до Нюксеницы. А еще дальше пойдут пороги да перекаты, придется вам на «пээске» до Великого Устюга добираться. Вот если бы реку зарегулировать, можно было б по всей трассе суда большие пустить, да и нужно, ведь тут, как отошли от Вологды и аж до самого Великого Устюга железная дорога даже близко нигде не проходит. Главная здесь дорога — Сухона, а она вот в начале лета уже и обмелела. Небось местами и восьмидесяти сантиметров в глубину не наберешь: какие же тут речные суда пройдут? Разве только эти, на воздушной подушке, так я их пока в кино только видел. Это, конечно, было б для наших рек спасение. А еще лучше было б эти реки зарегулировать… И Сухону, и Двину, и Вычегду…
Слова штурмана меня удивили. Почему-то не раз слышанные еще в школе слова о «полноводных северных реках» создали у меня представление о реках не только широких, но и глубоких, изобильных… А тут, оказывается, мели да перекаты. Как же будут тут ходить наши красивые белые двухдечные «пассажиры», те, что мы перегоняли для Двины через южные моря, — «Олекма», «Пинега», «Неман»?
Но пора идти тормошить Саню: скоро Тотьма. За Печеньгой берега пошли выше, над желтыми обрывами потянулись сосновые боры. А потом проплыла посреди реки цепочка островов, точно в сказке про репку, — Дедов, Бабий и Внуков. Мы подходили к Тотьме.
Здесь нам предстояла пересадка на какую-то мелкосидящую баржонку. К тому же хотелось еще взглянуть, на что похожа эта Тотьма, древний северный русский городок, самое название которого словно бы уводило куда-то во тьму веков — «То-тьма». Как всегда, кустарная топонимика подвела: погост, стоявший в этих местах в первой половине XII века, назывался Тодма. С тех пор город менял местоположение, пережил нашествие татар, расцвет соляного промысла, развитие торгового пути в Сибирь, а потом в Беломорье и, наконец, грустную для него пору, когда торговый центр из Архангельска переместился в Петербург: это было во второй половине XVIII столетия, и «с того времени город запусте». Авторы новых путеводителей для хлесткого контраста приводят обычно слова из старого ежегодника, где говорится, что «Тотьма — тихий… городок». А ведь так и есть. Тотьма и сейчас после волжских городов-красавцев, после Вологды и оживленного Череповца кажется городком на редкость тихим. Конечно же, в шестидесятые годы нашего века на главной площади Тотьмы останавливается автобус, школьники галдят на зеленых улочках, весело перекликаются парни и девчонки из здешнего лесотехникума, школы механизаторов и школы колхозных счетоводов. Но горбатые зеленые улочки рано затихают, засыпают небольшие самолетики на местном аэродроме, и только в маленьком парке духовой оркестрик, как может, приспосабливается к прыгающему современному ритму.
Вокруг Тотьмы расходится во все стороны здешняя тайга — присухонский сузём. Еще в те дни, когда, выйдя на Шексну и Ковжу, впервые встретил я на здешних реках длиннющие плоты или плывущие вольницей бревна, захотелось мне побывать в лесной чащобе, посмотреть, как валят лес. И вот в Тотьме в промышленном парткоме, где Саня отмечал свою командировку, нас познакомили с высоким приятным человеком, парторгом Тотемского леспромхоза Андреевым. Юрий Дмитриевич и предложил нам прокатиться с ним на Пятовский лесопункт, а оттуда — на делянки.
Вот она наконец лесная глушь. В поселке Советском пахло сосной и стояла мирная сонная тишь, все взрослые были на работе.
— Пошли теперь на УЖД и в лес, — сказал Юрий Дмитриевич, выйдя из конторы лесопункта.
УЖД оказалась узкоколейной дорогой, по которой, впряженный в вагончики, бегал по каким-то очень шатким рельсам мотовоз. Мы долго ехали по безлюдному лесу. Попалась на пути первая избушка диспетчера, регулирующего подачу вагонов на лесоучастки, а потом снова безлюдная глушь. Мотовозик, подпрыгнув, словно споткнувшись, выехал на ветку — ус и снова побежал по уложенным на тонкие бревнышки рельсам, еще более шатким на вид. Теперь деревья стояли плотной стеной по обе стороны дороги, и, если взглянуть вверх, видно было, как кроны их смыкаются над головой. И вдруг, точно страшное напоминание о лесной беде, — кусок выгоревшего леса, черные беспомощные деревья тянут к дороге свои обугленные сучья… Наконец мотовоз встал, потому что и ус кончился. Мы были в самой чащобе.
Вот о такой чаще мечтал я иногда в подмосковных лесах: чтобы идти и день, и два, и, наверно, три — и никакого жилья. Тут эта лесная узкоколеечка идет километров на тридцать пять, дальше километров семь бездорожья, а потом снова километров на тридцать пять магистраль другого лесопункта. Однако бродить здесь оказалось не так приятно, как по нашим подмосковным лесам: пробираться сквозь чащу трудно из-за каких-то луж, кочек, бурелома, поваленных деревьев. Маленький Саня, увешанный фотоаппаратами, совсем затерялся где-то сзади. Юрий Дмитриевич рассказывает мне, как тут добывают лес; он хотя и освобожденный парторг, но специалист по лесу; у него отец был «мастер леса», а сам он учился в Ленинграде, был на лесопунктах и простым рабочим, и учетчиком, и техноруком.
— Валить лес — это еще полдела. Важно свою добычу из леса вывезти, а для этого прежде всего важна трелевка, то есть доставка срубленного дерева от пня до дороги, до погрузочной площадки — вот, скажем, до этого уса. Тут у нас еще полтора десятка лет назад валили лес вручную — лучковой или сортовой пилой, потом «окучивали», стаскивали в кучи, а потом тащили на лошадях на склад — зимой по ледяной санной дороге, а летом по кругло-лежням — дороге из бревен. И в те годы народ тут был все средних лет, да и заключенных много. Теперь все вольные, молодежь, потому что машины в лес пришли. А старики в поселке теперь — кто на складе, кто в мастерских.
В чаще слышится жужжание пилы.
— Вот теперь поосторожнее, — говорит Юрий Дмитриевич. — Безопасная зона кончается. Тут уже валят.
Раздается треск, шуршание, шелест и снова треск — это сосна рухнула в подлесок. Потом все страшновато стихает.
Подойдя ближе, мы знакомимся с лесорубами. Работают они бензопилой «Дружба». Пилит высокий длиннолицый Левинский. Как и у многих здесь, у него редкое имя — Единар Ильич.
— «Дружба» — удобная пила, — говорит он, — я ею могу за день кубометров шестьдесят — семьдесят повалить.
Вальщик делает на стволе два параллельных надпила на четверть толщины ствола, а помощник вальщика упирается в ствол специальной вилкой.
Потом поваленные хлысты забирает трелевочный трактор. Тракторист и его помощник — совсем молодые ребята в кепках и тельняшках (тельники здесь еще популярнее, чем на реке, — очень удобная одежда).
— Такая вот небольшая бригада — трактористы и вальщики, — говорит Андреев, — за год дает добрых тринадцать тысяч кубометров леса.
Тут же, на верхнем складе, другой трелевочный трактор захватывает сразу по пяти пучков и грузит этот пакет хлыстов на вагончик узкоколейки. Теперь лес можно везти на нижний склад. Машины, таким образом, выполняют здесь самую трудную работу. Трактористу остается только приспособить половчее машину к неповоротливому хлысту, и — «сама пойдет». У пятовских парней это получается здорово, недаром они тут все время перекрывают нормы. Только еще сучья здесь обрубают вручную, но эта операция, видимо, со временем отпадет вообще на верхнем складе: очень уж получается непроизводительный расход древесины. Теперь, говорят, уже во многих местах сучья идут в дело.
У развилки Юрий Дмитриевич остановился поговорить с каким-то парнем моих лет. Это главный механик леспромхоза Александр Николаевич Потапов. Он здесь уже лет восемь, приехал после окончания Ленинградской лесотехнической академии. У механика большое хозяйство: одних мотовозов дюжина, несколько сот действующих электро- и бензопил, мощные тракторы. Жена его кончила истфак в Ленинградском университете, преподает здесь историю ребятишкам. Образованные люди приезжают теперь по своей воле в глухую тотемскую тайгу.
Потапов рассказал нам, что видел здесь на реке неподалеку бобровые хатки, высокие, чуть не метра два высотой. Но искать их с нами ему сейчас некогда.
Мотовоз вывозит нас из лесной трущобы, и вскоре мы попадаем к нижнему складу — на высокий берег Сухоны. На нижнем складе жужжат электропилы, здесь им раздолье. На лесных-то делянках предпочитают бензопилы: не нужно возиться с источником энергии, путаться со шлангами.
На нижний склад привозят всю лесную добычу, здесь раскряжевывают хлысты, разрезают их на бревна.
Не выпуская из зубов папиросы, бригадир режет каждый хлыст на четыре бревна, а то и более — на шестерку или восьмерку, в зависимости от сортамента. Легкий парок идет от рубахи бригадира. Бригада Силинского уже давно выполнила план на ближайшие три-четыре года. Тут помогли мощная новая техника и всякие хитрости, придуманные на месте. Ардалион Федорович Силинский показывает нам изготовленный здешними рабочими цепной транспортер: большая цепь неторопливо движется к берегу в деревянном желобе и одно за другим продвигает бревна. А у края желоба, на скамеечке, точно у деревенских ворот, сидят две девушки в платочках — учетчицы, одна выделена от лесопункта, другая — от сплав-конторы, в чье распоряжение теперь поступает лес. На коленях у них книги учета. Бревно проползает мимо них.
— Хвойный баланс, — говорит одна.
— Хвойный баланс, — соглашается вторая, и обе ставят в своих книгах какие-то галочки.
Подходит мастер леса Валентин Алексеевич Юшков. Этот уже семнадцать лет на лесных работах. Ему одним глазком взглянуть на древесину — и он видит что к чему. Мы долго стоим рядом с ним, пытаясь угадывать, что идет по желобу. Однако самому мне пока угадать мало что удается и Валентин Иванович приходит на помощь:
— Это хвойный баланс, а это осиновый — все пойдет на целлюлозные комбинаты. Видимо, в Сокол пойдет, вверх по Сухоне, ершом. Видели такие плоты?.. А это вот хвойный пиловочник — на пиломатериалы… Судострой, хвойный — сосна, ель, тут уж все из названия понятно… Эта березка — фанерная древесина. Сосна — тоже на фанеру хорошо… Это вот тарный кряж… Клепочный кряж… А это, обратите внимание, резонансная древесина, ценная штука, на музыкальные инструменты идет…