Первая официальная дискуссия с руководством региона состоялась 9 мая 1924 года во Владивостоке под эгидой Восточного отдела ИККИ. Несмотря на сопротивление Гамарника и Пшеницына, считавших создание корейской автономии проблематичным, на совещании было решено, что оно важно как с точки зрения региона, так и с точки зрения положения в Восточной Азии. Хотя переговоры с Японией не позволяли создать корейскую автономию немедленно, на совещании было предложено в качестве подготовительных шагов решить вопросы наделения корейцев землей и их натурализации. Вопрос автономии стал центральным на Втором Приморском губернском совещании корейских ответственных работников (1–5 сентября 1924 г.), созванном не для обсуждения автономии, а для преодоления политического раскола среди корейских коммунистов. Корейские участники совещания указывали на отчаянное положение корейских крестьян, которых продолжали эксплуатировать через ренту, и антисоветский настрой корейских партизан, которых власти в конце 1922 года попытались разоружить и которые, столкнувшись с нехваткой продовольствия, переселились в Китай. Кроме того, было заявлено, что большинство русских большевиков считают корейский вопрос внешним по отношению к региону и отказываются его обсуждать. Нам Ман Чхун и другие члены Организационного бюро, занимавшиеся объединением корейских коммунистов, были на совещании среди большинства, выступавшего за создание автономии. Члены Организационного бюро поставили вопрос перед ИККИ и попросили передать его в ЦК. В письме к Войтинскому Нам Ман Чхун обвинил Дальбюро и Приморский губернский революционный комитет в антикорейской политике, а Пшеницына, Кубяка и других дальневосточных большевистских руководителей в «колонизаторском шовинизме». По словам Нам Ман Чхуна, Пшеницын и Кубяк утверждали, что создание автономии сыграет на руку японцам с их колониальными требованиями и повысит японское влияние, что корейских функционеров недостаточно, что нет необходимых финансов, что требование создать корейскую автономию по своей сути контрреволюционно (поскольку поддержка большевиками национализма – дело временное) и что попытки этот проект осуществить приведут к восстанию русских крестьян. Нам Ман Чхун напоминал, что Кубяк точно так же выступал и против бурят-монгольской автономии[1032].
Несмотря на националистический настрой его членов, Дальревком все же выполнил директивы из Москвы и ввел упрощенную процедуру получения гражданства для корейцев, прибывших на территорию России до 1918 года[1033]. Новые правила принимались в том числе для снижения нагрузки на дальневосточные власти, получившие в 1923–1924 годах от корейцев 18 497 прошений о приеме в советское гражданство и удовлетворившие 12 783 из них. Тем не менее и к 1926 году из порядка 170 тысяч корейцев, живших на российском Дальнем Востоке, около 65 тысяч не имели советского гражданства[1034]. Кроме того, корейцы фактически обладали автономией на местном уровне, несмотря на ее отсутствие в законодательстве. В 1925 году Приморская губерния насчитывала 32 корейских районных сельских совета. 3 апреля 1925 года Корейская комиссия при Дальревкоме обратилась во ВЦИК за юридическим оформлением уже существовавших отдельных корейских советов[1035].
В 1924 году корейцы, жившие в других частях Советского Союза, тоже получили нечто вроде экстерриториальной автономии: Совнарком утвердил устав общесоюзной корейской организации – Союза корейцев, созданного на базе Московского союза корейских рабочих в 1922 году. Союз имел право покупать и брать в аренду имущество, заключать сделки и выписывать сертификаты о принадлежности к корейской национальности, которые можно было использовать при подаче документов на вид на жительство; таким образом, он напоминал и консульскую службу. Кроме того, Союз корейцев обладал правом представлять своих членов в государственных инстанциях, создавать вечерние и воскресные школы, клубы, библиотеки, кооперативы и сельскохозяйственные коммуны, детские дома и медицинские пункты, а также публиковать тексты на корейском языке. Все это сделало Союз корейцев центральным органом де-факто существующей корейской национально-культурной автономии. В 1925 году Союз корейцев включал в себя 50 корейских организаций с общим членством 9906 человек. Впрочем, чиновники отказались открыть представительство Союза корейцев в Приморской губернии[1036].
Но учреждению корейской автономии помешало сближение с Японией и выбор в пользу традиционной внешней, а не транснациональной политики. 26 января 1925 года секретариат ИККИ принял решение перенести «центр тяжести» корейского революционного движения в саму Корею, тем самым укрепив позиции большевиков – «российских националистов» на Дальнем Востоке. 30 мая 1925 года пленум Дальбюро постановил считать создание «автономной Корейской республики» совершенно нецелесообразным в контексте политических и экономических условий в Дальневосточной области[1037].
Впрочем, дальневосточные власти пошли гораздо дальше в своей антикорейской политике. 17 октября 1925 года Президиум Приморского губернского исполкома предостерег от массовой корейской иммиграции и обратился в Дальревком с просьбой ограничить ее или полностью прекратить. 5 января 1926 года, на следующий день после того, как ВЦИК учредил Дальневосточный край, на совещании при Наркоминделе СССР под председательством Чичерина было принято решение, что наплыв китайцев и корейцев на территорию Советского Союза представляет собой серьезную опасность и что для его прекращения стоит принять все доступные меры. Таким образом, антикорейская политика получила одобрение верховного руководства страны. 10 мая 1926 года бюро Дальневосточного краевого комитета ВКП(б) запретило самовольный въезд иностранцев и допустило их административное выселение, объяснив это необходимостью предоставления земли европейским переселенцам. Ранее в 1926 году был ликвидирован и Союз корейцев[1038].
Несмотря на национально-оборонческие резолюции, указывавшие на имплицитное возвращение дискурса «желтой опасности», советское правительство продолжало сотрудничать с Корейской коммунистической партией, воссозданной в Сеуле 17 апреля 1925 года. В сентябре 1925 года, приветствуя создание корейской партии в Корее, ИККИ распустил владивостокское Организационное бюро. Восточный отдел ИККИ, продолжая агитировать за создание в Корее партии, подобной Гоминьдану, советовал корейским коммунистам избегать лозунгов введения Советской власти и вести кампанию за демократическую республику. Кроме того, он вновь подтвердил ограничение транснациональной деятельности, подчеркивая, что корейские коммунисты, находящиеся за пределами Кореи (в том числе и в СССР) не могут вмешиваться во внутренние дела Кореи и должны сотрудничать с корейскими партиями. Расширенный пленум ИККИ, проходивший с 12 февраля по 15 марта 1926 года, признал новую Корейскую коммунистическую партию секцией Коминтерна, несмотря на многочисленные возражения, исходившие, в том числе, от студентов Коммунистического университета трудящихся Востока и, по некоторым данным, Катаямы. В то же время московское руководство вновь доказало, что держит коммунистическое движение в Азии под своим контролем, создав 27 апреля 1926 года Дальневосточное бюро ИККИ с Войтинским во главе для руководства Японской, Китайской и Корейской коммунистическими партиями. Это бюро, в котором всем заведовали русские, просуществовало до начала 1927 года. Под его эгидой Корейская коммунистическая партия 16 июля 1926 года взяла на вооружение лозунг народно-демократической республики. В этом же месяце ЦК приказал Дальбюро реструктурировать корейские коммунистические организации российского Дальнего Востока по территориальному, а не по национальному принципу. Шанхайская резня 12 апреля 1927 года, в ходе которой многие китайские коммунисты были убиты или арестованы националистами, показала всю хрупкость союза Коминтерна с последними, но не изменила ориентации Коминтерна на корейских националистов[1039].
Во второй половине 1920-х годов и в особенности в 1930-е годы на советском Дальнем Востоке в полной мере проявились как политика российского национализма, так и возвращение советской власти к насильственным методам. С 1926 года возобновились репрессии против бывших противников большевизма и представителей духовенства. Начавшаяся в 1929 году коллективизация сельского хозяйства повлекла за собой новую волну репрессий, в том числе против буддизма в Бурят-Монгольской АССР. Многие большевики, некогда игравшие важную роль в регионе, тоже стали жертвами репрессий[1040]. Краснощёков, находившийся в заключении в 1923–1925 годах по обвинению в коррупции, Янсон, Шумяцкий, Кубяк и многие другие были расстреляны в 1937–1938 годах. Гамарник и Пшеницын в 1937 году покончили с собой. Оборонческий национализм перешел в паранойю, и в августе – сентябре 1937 года московское руководство, опасаясь японских шпионов, сначала приняло решение переселить корейцев из пограничных районов Дальнего Востока, а затем решило насильственно выселить всех корейцев из региона, дав ход первой тотальной этнической чистке в Советском Союзе. К 25 октября 1937 года 171 781 кореец был депортирован в Казахстан, Узбекистан и другие республики Средней Азии. Депортированных не считали преступниками, но их лишили самого необходимого, и многие умерли по дороге или сразу по прибытии. Те, кто выжил, не располагали свободой перемещения. Хотя перепись 1939 года еще обнаружила в Дальневосточном крае 246 корейцев, в результате этой этнической чистки демографическая картина региона полностью изменилась[1041].
Китайцы тоже стали жертвами целенаправленных этнических репрессий. После ликвидации китайских национальных организаций в конце 1922 – начале 1923 года власти Дальнего Востока приняли ряд других антикитайских постановлений; меры против китайского предпринимательства были нацелены на вытеснение китайцев из региона. Советско-китайский конфликт в зоне отчуждения КВЖД в 1929 году привел к выселению китайских граждан с территории СССР. Впрочем, это выселение не носило тотального характера, поскольку экономика советского Дальнего Востока по-прежнему зависела от китайской рабочей силы и еще в начале 1930-х годов китайские трудовые мигранты продолжали прибывать в регион. Но в 1936 году советское руководство начало полномасштабную антикитайскую компанию, ликвидировав «Миллионку» – китайский квартал Владивостока. За 1936 год 4202 китайцев выехали в Китай, в том числе 3682 с начала ликвидации китайских кварталов. С декабря 1937 по март 1938 года прошли массовые аресты и депортации китайцев. В 1938–1939 годах 11 198 китайцев были насильственно переселены в Синьцзян, Казахстан и отдаленные территории Амурской области и Хабаровского края (сформированные после разделения Дальневосточного края 20 октября 1938 года). Хотя антикитайские репрессии затронули не всех китайцев Дальнего Востока, они следовали в русле радикального российского национализма, возобладавшего на советском Дальнем Востоке[1042].
Российский национализм стал ключевым фактором большевистского успеха на Дальнем Востоке и их последующей политики в регионе. Монархическая риторика их оппонентов не смогла мобилизовать жителей Дальнего Востока, критиковавших сотрудничество монархистов с Японией. Большевики, обратившиеся к региональному и оборонческому аспектам российского национализма, были более успешны. Наряду с ростом военной поддержки со стороны Советской России и выводом японских войск из Приморской области это стало одним из факторов, позволивших ДВР в конце октября 1922 года одержать победу над Приамурским земским краем и объединить российский Дальний Восток под своей властью. Присоединение ДВР к Советской России в ноябре 1922 года было представлено как национальное воссоединение и не вызвало крупных протестов ни на Дальнем Востоке, ни за границей.
Антиимпериалистическая риторика большевиков шла рука об руку с политикой нового империализма[1043] как в Монголии, так и в самой ДВР. Дальневосточная республика была связана с Советской Россией асимметричными экономическими, политическими и военными договорами. Подобно другим «союзным» республикам, она стала испытательным полигоном для разных подходов к реинтеграции бывшей Российской империи под руководством большевиков. Конфедеративный подход, сторонником которого был Ленин, был опробован на Генуэзской конференции – но к ДВР он, вероятно, был неприложим в силу того, что большинство ее населения составляли русские. К осени 1922 года конфедеративная модель сошла со сцены, и ей на смену пришел советский федеративный проект, в котором ДВР теоретически могла принять участие как одна из стран-основательниц Советского Союза. Однако преобладание в республике этнических русских дисквалифицировало ее и здесь: вместо членства в советской этнонациональной федерации или меньшей по размеру российской федерации автономных наций ДВР вступила в состав РСФСР как область.
В первые десятилетия советского правления на российском Дальнем Востоке преобладали русско-националистические тенденции. Хотя дальневосточные власти были вынуждены признать создание Бурят-Монгольской АССР, восточноазиатские меньшинства оказались вытеснены на обочину жизни и в конце 1930-х годов были в основном выселены из региона. Политика нового периода, характеризовавшаяся расизмом, оборонческой паранойей и попытками организовать в регионе европейскую переселенческую колонизацию, напоминала о временах Российской империи. Впрочем, дискурс внешней опасности СССР, а также государственные репрессии привели к гораздо более разрушительным последствиям, подорвав сельское хозяйство региона и усилия по переселенческой колонизации.
Заключение
ДВР можно интерпретировать как большевистский спектакль, поставленный с целью прекращения японской интервенции, но этот спектакль не был ни тщательно срежиссирован, ни безупречно сыгран. Если же предметом анализа становится взаимодействие различных националистических и регионалистских дискурсов и движений, то ДВР предстает воплощением интеллектуальных течений Дальнего Востока и результатом хаотичной политической ситуации имперской трансформации. Сибирское областничество, сформулировавшее концепцию Сибири как особого региона, обладающего правом на автономию, внесло свой вклад в обсуждение Дальнего Востока как потенциальной автономной единицы, но дальневосточный регионализм не был так глубоко проработан, как сибирское областничество. Интеллектуалы и политики, поддерживавшие регионалистские идеи к востоку от Байкала, по преимуществу были образованными приезжими, что отличало их от западносибирских областников, родившихся в своем регионе. Несомненный интерес приезжего большевика Александра Михайловича Краснощёкова к децентрализации и регионализму, проявившийся впервые в 1917 году, сыграл решающую роль в концептуализации Дальневосточной республики, а установленный им контроль над потоками информации о регионе позволил ему в 1920 году убедить партийное руководство, что создание такой республики целесообразно.
Краснощёков лично руководил созданием Советской республики Дальнего Востока в апреле 1918 года и возглавлял ДВР с 1920 по 1921 год. Оба раза он использовал идеи своих политических оппонентов, отбрасывая, впрочем, их более либеральные аспекты. В то же время Краснощёков оставался верен дальневосточному регионализму, адаптированному им к советскому контексту. Как и при создании Советской республики в 1918 году, в 1920 году он использовал те же самые идеи при конструировании ДВР, но на этот раз из-за сложившейся международной ситуации ему пришлось отказаться от слова «советская» в ее названии. Несмотря на внешнеполитические оправдания существования ДВР, она была примером большевистского регионализма. В 1920 году Краснощёков выступал за то, чтобы в будущем ДВР стала одной из составных частей советской федерации, но его видение автономного Дальнего Востока было вновь отвергнуто. РСФСР образца 1920 года сильно отличалась от РСФСР образца 1918 года. Партийное руководство ушло от дискуссий о советской децентрализации и стало в гораздо большей степени готовым к использованию националистической риторики. Хотя большевики признавали за национальными меньшинствами определенные права, российский (а зачастую и русский) национализм оказался ключевым фактором в формировании ДВР и ее интеграции в новую Советскую империю. Националистические аргументы в пользу присоединения ДВР к РСФСР были хорошо восприняты мировым общественным мнением, которое не желало понимать пролетарский интернационализм, но прекрасно владело языком национализма.
Большевики взяли на вооружение леволиберальный имперский национализм своих политических оппонентов, оформившийся в годы Первой русской революции и в особенности в Государственной думе Российской империи. Либералы, умеренные социалисты, а позже и умеренные националисты стремились перестроить Российскую империю, и большевики, казалось, были готовы осуществить некоторые из некогда предлагавшихся реформ. Их национализм был государственническим и ставил во главу угла благо советского имперского образования. Он был выборочно инклюзивным с социальной и этнической точки зрения, хотя русские по-прежнему занимали центральное место в новой имперской иерархии. Наконец, он был прогрессивным – хотя большевики отказались от представительной демократии, они все равно стремились построить социализм. В этом отношении новый строй, казалось, являл собой допустимый результат великой имперской революции[1044] с точки зрения этнических меньшинств, социально угнетенных групп и даже сторонников великодержавного подхода к международным отношениям. Тем не менее приход большевиков к власти привел к первой массовой политической эмиграции из бывшей империи, и многие из этих эмигрантов уезжали из Владивостока. В их числе были не только оппоненты большевиков из числа консерваторов, но и многие прогрессивно мыслящие интеллигенты, критиковавшие советские политические методы и перерождение идеалистов-большевиков в еще одну автократическую клику[1045].
Поскольку Советский Союз тоже оказался сверхцентрализованным, хотя и сложносоставным государством, дискурс регионалистской децентрализации возродился во время новой трансформации, из Советского Союза в Российскую Федерацию и другие новые независимые страны. В первой половине 1990-х годов в Хабаровске звучали лозунги воссоздания Дальневосточной республики. Хотя эти дискуссии, вызванные экономическими тяготами новой Российской Федерации, быстро сошли на нет, необходимость более гибкого подхода к региональному управлению привела к созданию в 2000 году Дальневосточного федерального округа.
Административная реформа не принесла немедленных результатов по части лучшей интеграции России в Азиатско-Тихоокеанский регион или роста населения на Дальнем Востоке, и в 2011 году началась новая дискуссия о создании государственной корпорации для развития Восточной Сибири и Дальнего Востока, в связи с чем некоторые наблюдатели вновь заговорили о «Дальневосточной республике». После того как эти планы были подвергнуты критике – в первую очередь за чрезмерную роль государства в ущерб частному бизнесу, – в 2012 году было создано Министерство по развитию Дальнего Востока (с 2019 года – Дальнего Востока и Арктики). Но и это административное решение оказалось недостаточным для решения экономических и демографических проблем региона. По мнению Хироси Кимуры, российское правительство колеблется по поводу децентрализации, но вместе с тем не знает, с какой стороны подойти к вопросу развития региона. Хироси считает, что решением могло бы стать более тесное сотрудничество с Японией и Южной Кореей. Вероятность того, что Россия предпочтет опереться на Китай, заставила автора воспроизвести национально-оборонческие страхи многих российских и советских деятелей и интеллигентов, опасавшихся потери региона в пользу иностранной державы[1046].
Список сокращений
АССР Автономная советская социалистическая республика
Бунд Всеобщий еврейский рабочий союз
Бурнацком Бурятский национальный комитет
ВЦИК Всероссийский центральный исполнительный комитет
ГАРБ Государственный архив Республики Бурятия
ГАРФ Государственный архив Российской Федерации
ГАХК Государственный архив Хабаровского края
Госполитохрана Государственная политическая охрана ДВР
Дальбюро Дальневосточное бюро РКП(б); впоследствии Дальневосточное бюро ЦК РКП(б)
Дальистпарт Дальневосточная комиссия по истории Октябрьской революции и Российской коммунистической партии на Дальнем Востоке при Дальневосточном бюро ЦК РКП(б)
Дальком Дальневосточный краевой Комитет Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и органов самоуправления
Далькрайземгор Дальневосточный краевой союз земств и городов
[1032] ВКП(б), Коминтерн и Корея. С. 291–293, 298–301, 303–307.
[1033] РГИА ДВ. Ф. Р-2422. Оп. 1. Д. 1487. Л. 57 (Проект Постановления Дальревкома, июль 1924 г.).
[1034] Васильченко О. А. Семья на Дальнем Востоке России, вторая половина XIX – первая половина XX века. Комсомольск-на-Амуре: КнАГТУ, 2011. С. 134.
[1035] РГИА ДВ. Ф. Р-2422. Оп. 1. Д. 1487. Л. 110–111 (Протокол заседания подкомиссии по советскому строительству корейской комиссии при Дальревкоме, 3 апреля 1925 г.).
[1036] Там же Д. 1499. Л. 2–4 (Устав Союза корейцев, проживающих на территории СССР, Москва, 10 июня 1924 г.); Фатгахова Е. Н. Основные направления деятельности корейских общественных организаций на территории России в XX веке // Грани: материалы науч. конф. ФИСМО. Краснодар: КубГУ, 2002. С. 188–194.
[1037] ВКП(б), Коминтерн и Корея. С. 307, 312.
[1038] Уполномоченный Дальревкома по корейским делам Николай Иванович Ким-Гирионг ранее в этом году высказался за ограничение корейской иммиграции в Приморскую губернию в связи с Центральной России. Ким-Гирионг также выступил против Союза корейцев, когда тот попытался включить в свой состав корейские организации советского Дальнего Востока. См.: РГИА ДВ. Ф. Р-2422. Оп. 1. Д. 1487. Л. 112–120 (Протокол совещания корейских ответственных работников при участии представителей волостных исполкомов и сельсоветов, Владивосток, 2 июня 1925 г.); Чернолуцкая Е. Н. Принудительные миграции на советском Дальнем Востоке в 1920–1950-е гг. Владивосток: Дальнаука, 2011. С. 219; Фатгахова Е. Н. Основные направления деятельности корейских общественных организаций; ВКП(б), Коминтерн и Корея. C. 350–351.
[1039] ВКП(б), Коминтерн и Корея. С. 328, 333, 338–341, 344–346, 348–349, 367, 371, 379, 386–389.
[1040] Впрочем, Никифоров, Н. М. Матвеев, Д. С. Шилов, Ф. Н. Петров, Кобозев и другие большевики, которые не попали в высшее партийное руководство, репрессии пережили.
[1041] Чернолуцкая Е. Н. Принудительные миграции на советском Дальнем Востоке. С. 228–232.
[1042] Там же. С. 241, 247–249, 256, 258–270.
[1043] Duara P. The Imperialism of «Free Nations»: Japan, Manchukuo and the History of the Present.
[1044] Gerasimov I. The Great Imperial Revolution.
[1045] Burbank J. Intelligentsia and Revolution: Russian Views of Bolshevism; Raeff M. Russia Abroad: A Cultural History of the Russian Emigration, 1919–1939. Oxford: Oxford University Press, 1990 (см. русск. перевод: Раев М. Россия за рубежом. История культуры русской эмиграции 1919–1939. М., 1994); Smith S. A. Russia in Revolution: An Empire in Crisis.
[1046] Хироши К. Несоответствие между риторикой и реальностью: что должна сделать Москва для развития Дальнего Востока России? // Россия и АТР. 2013. № 2 (80). С. 5–28.