В ходе операции большевики постоянно прибегали к националистической риторике. В сентябре 1922 года Уборевич призывал белоповстанцев оставить Приамурскую земскую рать и вернуться домой, обвиняя «русских офицеров и солдат» в том, что они «продают свою честь на служение иностранным капиталистам». Уборевич утверждал, что стремления Дитерихса «притвориться верующим для использования темных отсталых людей – смешная комедия и в то же время печаль русского народа». 19 октября 1922 года Уборевич снова воззвал к национализму. «Но пусть знает весь мир, что Народно-революционная армия, как армия великого русского народа, который не был побежден никем, даже японцами, разоруженной быть не может». Националисты-прогрессисты с радостью восприняли эти заявления. «Голос Родины» приветствовал НРА как освободительницу от деспотизма царских генералов. Члены Биржевого комитета поддержали читинское правительство. Объединение Приморской области с ДВР даже подарило новые надежды тем, кто отстаивал интересы Дальнего Востока. Вновь стал широко обсуждаться проект возвращения городу прав свободной торговли – в виде проекта Эгершельдской товарной биржи[983].
Использование националистической риторики обеспечило наступлению НРА благожелательное отношение мирового общественного мнения. Отметив, что ДВР и ее сторонники не имеют никакого отношения к грабежу и беспорядкам во Владивостоке, и возложив всю ответственность за эти эксцессы на японское командование и противников большевизма, «Нью-Йорк таймс» в очередной раз на деле показала, что язык национализма понятен во всем мире – и вызывает симпатию, когда речь идет об обороне:
Американские наблюдатели сообщали, что население Владивостока встречает НРА с энтузиазмом, что прибытие армии привело к восстановлению порядка[985]. Болдырев вспоминал, что жители были спокойны; что они устали от Гражданской войны[986]. П. П. Петров писал, что жители Приморской области не препятствовали прибытию большевиков, поскольку раньше имели дело с умеренными социалистами, такими как большевик Антонов и эсер Александр Семенович Медведев. Даже беженцы из других частей России, по-видимому, не опасались репрессий[987]. Уборевич был несколько смущен подобным приемом и отметил, что ему «пришлось выступить с речью» в ходе торжественной встречи «с хлебом и солью»[988]. Даже умеренная газета «Коммерческий телеграф» (Харбин), активно критиковавшая большевиков, признала, что Красная армия, занявшая южную часть Приморской области, была в высшей степени дисциплинированной. Она также сообщала о встрече коммерсантов и промышленников, на которой было принято решение помогать раненым красным солдатам, и утверждала, что владивостокские экспортеры рады тому, что большевики гарантируют безопасность Уссурийской железной дороги. Вместе с тем «Коммерческий телеграф» обвинил Торгово-промышленную палату в чрезмерной уступчивости и назвал Б. Ю. Бринера агентом большевиков[989].
Вскоре после возвращения в состав республики южной части Приморской области Сапронов привез в Читу секретные директивы ЦК о немедленном присоединении ДВР к Советской России. В ходе дискуссий, состоявшихся 30 октября 1922 года, Сапронов указал на «банкротство демократии»: буферное государство не защитило крестьян и рабочих от нападений «контрреволюционных генералов». Он отверг и саму тактику буферных государств: по его словам, на Генуэзской и Гаагской (15–19 июля 1922 г.) конференциях было очевидно, что единственной настоящей силой иностранные правительства считают Советскую Россию, а зависимые от нее советские государства никто не воспринимает как независимых акторов. По словам Сапронова, прекращение Чанчуньской конференции подарило уникальную возможность для советизации ДВР, не успевшей заключить межгосударственное соглашение с Японией. Кроме того, именно теперь наступил лучший момент для создания советского правительства во Владивостоке – пока еще свежи воспоминания о диктатуре Дитерихса и связанном с ней угнетением («после порок и сжигания в топках»). В то же время, говорил Сапронов, торговцев лучше не пугать и национализаций и реквизиций не проводить[990].
Дальбюро согласилось на немедленную советизацию ДВР, но решило вопреки предложениям Сталина повременить с полной интеграцией республики в советскую систему. Сталин считал, что Народное собрание ДВР должно самораспуститься, поручив Правительству ДВР провести Съезд Советов Дальнего Востока, но Дальбюро выступило за создание переходного Дальневосточного революционного комитета (Дальревкома). Хотя все члены Дальбюро были сторонниками присоединения ДВР к РСФСР при помощи Народного собрания, Янсон подчеркивал необходимость постепенной советизации по причине существенных различий между экономиками РСФСР и ДВР[991]. ЦК согласился на формирование временного Дальревкома из семи человек во главе с Кобозевым[992].
Регионализм не пользовался широкими симпатиями среди населения, и любое промедление в воссоединении российского Дальнего Востока с Советской Россией казалось ненужным. Тем не менее недолговечный Совет уполномоченных организаций автономной Сибири успел проявить себя на международной арене. Геолог Иннокентий Павлович Толмачёв принял участие в Пан-Тихоокеанской торговой конференции (Гонолулу, 25 октября – 8 ноября 1922 г.) в качестве представителя Владивостокской Торгово-промышленной палаты. Участие Толмачёва в конференции стало последним проявлением на международной арене независимости российского Дальнего Востока и Северной Азии. 26 октября 1922 года бело-зеленый сибирский флаг взвился в Гонолулу вместе с национальным бело-сине-красным флагом России, символизируя Владивосток – «последнюю крепость Сибирской республики», о взятии которой НРА, видимо, еще не было известно[993].
Среди тех, кто остался в регионе, многие были сторонниками воссоединения. Деловые круги продолжали возлагать надежды на нэповский государственный капитализм. На первых порах многие наблюдатели, как иностранные (Дэвид Белл Макгоуэн), так и дальневосточные (авторы «Голоса Родины»), относились к происходящему с оптимизмом – но он быстро улетучился. Подавление любой оппозиции началось во Владивостоке еще до формального воссоединения ДВР с Советской Россией. 31 октября 1922 года на смену Военно-революционному комитету, сформированному местным подпольем, пришел Приморский областной военно-революционный комитет под руководством Бельского. Болдырев и другие были арестованы. В начале ноября 1922 года Кобозев, новый председатель Совета министров ДВР, выступил во Владивостоке с речью, в которой мотив социальной революции выходил на передний план, заслоняя собой национализм[994].
6 ноября 1922 года, в ходе подготовки объединения ДВР и РСФСР, которая, по словам Никифорова, велась под руководством Кубяка[995], области ДВР были переименованы в губернии[996]. Согласно плану, хорошо организованный поток местных резолюций, призывающий к немедленной советизации ДВР, а также «стихийный» митинг, сопровождающий сессию парламента, призваны были продемонстрировать народную поддержку объединения с Советской Россией, в то время как практически полное подавление политической оппозиции должно было гарантировать, что спектакль пройдет гладко. Н. М. Матвееву была поручена «фильтрация» прибывающих депутатов Народного собрания Дальневосточной республики[997]. Эсеровские и меньшевистские организации были практически полностью уничтожены, но несколько представителей оппозиции все же прибыли в Читу. В числе избранных, но не допущенных до парламентской сессии депутатов были Евгений Анатольевич Трупп, Антон Матвеевич Флегонтов, Василий Анисимович Анисимов, Василий Моисеевич Коногов, Александр Александрович Виноградов, Карл Янович Лукс, беспартийный демократ Илья Сергеевич Зубакин, домовладелец Иван Николаевич Кузьминых и бурятские националисты Дамбинов, Гомбо Ринчинэ и Кузьма Сергеевич Ильин[998].
Пять фракций насчитывали 94 зарегистрированных депутата. Крестьянская фракция (45 депутатов), включавшая в себя, в продолжение уже двухлетней традиции, Илью Васильевича Слинкина и других большевиков, по-прежнему была самой крупной. Второе место занимала большевистская фракция (39 депутатов), в которую входили Буйко, Амагаев, Моисей Израилевич Губельман, Постышев, Янсон и Д. С. Шилов. Бурят-монгольская фракция состояла всего из трех членов. Формально оппозицию составляли два меньшевика – Иван Иванович Ахматов и Капитон Николаевич Мешков, но еще пять депутатов, в том числе Аристарх Иванович Рыслев, заявили, что являются беспартийными[999].
Первая сессия Второго народного собрания открылась 13 ноября 1922 года в присутствии 90 депутатов и прошла по сценарию, разработанному Дальбюро. Обращаясь к парламенту, Буйко, избранный председателем, отметил, что ДВР считает себя частью РСФСР и стремится к объединению, и сообщил о «бесчисленных» резолюциях, присланных в парламент рабочими и крестьянами. Н. М. Матвеев заявил, что ДВР уже вступила в «братский союз федеративных республик», подписав договор о представительстве на Генуэзской конференции и другие соглашения с РСФСР. Он объяснил подавление независимой прессы, используя язык национализма, необходимостью защитить РСФСР, «нашу материнскую страну», от «клеветы и нападок». Ораторы обвинили «правых социалистов» в измене, а Кобозев высказался с особой враждебностью по поводу регионализма и лозунгов дальневосточной автономии. Постышев привлек на помощь оборонческий национализм: по его словам, ДВР находилась под китайским и японским давлением, потому что сама по себе, без РСФСР, была совершенно бессильной[1000].
На следующий день, 14 ноября 1922 года, состоялся «стихийный» митинг. Как показывает одна из фотографий этого события[1001], участники митинга закрыли герб ДВР советской красной звездой и портретом Ленина. Лозунг над входом в здание парламента прославлял «Международный Красный Октябрь». Заявив, что они представляют «трудящихся Читы и ее окрестностей», Кубяк и другие представители митинга поднялись в президиум. Кубяк сообщил депутатам, что парламент заседает «уже на территории советской власти», и ему ответил хор аплодисментов. От лица якобы пославших его «рабочих и красноармейцев» Кубяк потребовал роспуска Народного собрания и передачи власти революционному комитету, в ответ на что снова прозвучали аплодисменты, а затем заиграл «Интернационал». «Демонстранты» развернули герб РСФСР под крики «ура» и аплодисменты. Представитель НРА тоже потребовал немедленного введения cоветской власти; другой демонстрант указал на улицу и спросил, слышат ли депутаты крики «Долой буфер!» – крики, выражавшие «волю народную». Буйко согласился обсудить требования «организованных рабочих и крестьян» и передал слово Ахматову, который, выступая от имени меньшевиков, сказал, что его партия не возражает против ликвидации буфера и что нет необходимости кого-либо в чем-либо убеждать. После этого Н. М. Матвеев заявил, что правительство уходит в отставку, передавая всю власть Народному собранию[1002].
Передача власти Народному собранию была призвана доказать демократическую сущность процедуры, поскольку парламент имел право переписать или отменить Конституцию. Янсон напомнил депутатам об изначальных причинах создания буфера в 1920 году, указав на «врагов» – интервентов и их белогвардейских наемников. Он вновь обратился к национально-оборонческим аргументам, предложив пригласить в ДВР Красную армию и заявив, что иностранцы уважают силу. По словам Янсона, опасность еще не миновала, поскольку место Японии на Дальнем Востоке занял Чжан Цзолинь, и лучший способ защитить страну – провозгласить cоветскую власть. Кроме того, Янсон признал, что буферное государство не смогло выполнить свои задачи – ни политическую, ни экономическую. Он сказал, что единственным способом защитить Дальний Восток и Советскую Россию от империалистов является пролетарская диктатура и что пришло время прекратить «демократическую комедию». После этого Янсон предложил коммунистической и крестьянской фракциям принять резолюцию о воссоединении с РСФСР. Указывая на то, что «демократическая конституция» не смогла защитить Дальний Восток от японской армии и не обеспечила поддержки США, Великобритании или Франции, резолюция распускала парламент, провозглашала Советскую власть, отменяла Конституцию и все законы ДВР, обращалась во ВЦИК с просьбой присоединить Дальний Восток к «единой РСФСР» и передавала верховную власть Дальревкому, в состав которого вошли Кобозев (председатель), Янсон, Кубяк, Уборевич, Н. М. Матвеев, Постышев и Гавриил Никитич Коренев. Буйко подвел итог заседания: «Объявляю Народное собрание Дальнего Востока распущенным навсегда»[1003]. 15 ноября 1922 года ВЦИК включил ДВР в состав РСФСР.
Неясно, для кого предназначался этот спектакль. Человек, надписавший другую фотографию этого события[1004], назвал его переворотом, не придав значения «демократическому» сценарию. Когда Народное собрание ДВР дало санкцию на воссоединение, новости о репрессиях во Владивостоке еще не дошли до международной прессы, и интерпретация событий через призму национализма все еще преобладала. «Норт Чайна дэйли ньюс» (Шанхай) сообщила о народных требованиях воссоединения ДВР с Советской Россией и представила выдвинутые коммунистами резолюции выражением народного мнения[1005]. Но правительство США не поверило в избрание Дальревкома Народным собранием, не сомневаясь, что он был назначен из Москвы[1006]. Русская эмигрантская пресса тоже отнеслась к происшедшему критически. «Русский голос» (Харбин), либеральная газета, поддерживавшая регионализм, сочла, что ликвидация ДВР при помощи парламента – «красная буфонада», заранее подготовленный спектакль. Инспирированный властями митинг был воспринят как доказательство банкротства коммунистической власти, которая не могла положиться на своих граждан и вынуждена была обращаться к улице. Кроме того, газета выразила недоумение по поводу самой необходимости этой комедии, поскольку в первой же декларации нового советского правительства в Чите звучал не пацифизм, а «воинствующий красный империализм» и завуалированные угрозы по отношению к Японии[1007]. Консервативное «Шанхайское новое время» осуждало власть «кровавого интернационала» на Дальнем Востоке. По словам газеты, большевики дали народу Владивостока трехдневную передышку, а затем начали репрессии – аресты, убийства и пытки[1008].
Когда эмоции немного улеглись, «Последние новости» опубликовали взвешенный рассказ владивостокского корреспондента о первых последствиях воссоединения с Советской Россией. Действительно, некоторые рабочие поддерживали введение Советской власти, надеясь на улучшение своего материального положения. Но другие рабочие и все гражданское население, главным образом торговцы и промышленники, были обеспокоены советизацией, невзирая на действующий в РСФСР НЭП. Кроме того, корреспондент сообщил, что большевики прибегли к радикальным левым реформам, упразднив земские и городские органы самоуправления и арестовав и сторонников, и противников приамурских властей. Деятельность Госполитохраны наводила страх на город[1009]. В самом деле, после воссоединения дискурс «национального единства» был немедленно отброшен и уступил место более привычному дискурсу классовой борьбы. В начале декабря 1922 года политический митинг во Владивостоке стал инсценировкой «суда» над Дитерихсом (в отсутствие обвиняемого), который перечислил виновных в его преступлениях, в том числе интеллигенцию и капиталистов[1010]. Тридцать шесть человек были арестованы в ноябре 1922 года в рамках дела монархических организаций[1011].
В 1922–1926 годах место российского Дальнего Востока в молодом Советском Союзе и положение самого Советского Союза в Восточной Азии были предметом активных дискуссий. Краснощёковский план дальневосточной федерации был отвергнут. Если в 1913 году Сталин благоволил регионализму, то теперь на вооружение был взят этнонациональный подход к федерализму, в который ДВР никак не вписывалась. Хотя Дальневосточная область сохранила некоторую экономическую и административную автономию, в 1926 году она была полностью интегрирована в РСФСР как Дальневосточный край. Преобладание в дальневосточной элите большевиков – «российских (или даже русских) националистов» – стало препятствием для национального самоопределения бурят-монголов и корейцев. Буряты, несмотря на противодействие Дальбюро, сумели защитить свое право на автономию, но у корейцев это не получилось. Более того, в 1926 году московское большевистское руководство, к тому моменту сформулировавшее свою собственную государственническую версию имперского национализма, решило, что российский Дальний Восток будет переселенческим фронтиром для европейских поселенцев, а не воротами для экспорта революции.
Международные наблюдатели ожидали, что ДВР станет одной из союзных республик создаваемого в конце 1922 года СССР, причем «российская система» считалась похожей на США, где есть федеральное правительство и «большая доля местной автономии»[1012]. Но Дальневосточный регион не получил автономного статуса даже в рамках РСФСР, единственной номинально российской единицы в рамках Советского Союза, официально учрежденного 30 декабря 1922 года. Тем не менее благодаря Дальревкому, высшему органу власти в области, который подчинялся только ВЦИКу и Совнаркому и мог отменять или исправлять директивы отдельных народных комиссариатов, Дальний Восток пользовался фактической автономией. Японская оккупация Северного Сахалина тоже способствовала особому статусу российского Дальнего Востока в составе СССР. 4 января 1923 года Янсон предложил предоставить концессии британцам, немцам и американцам, чтобы создать противовес японцам и способствовать экономическому развитию региона. Японцы получили бы право на концессии только после вывода войск с Северного Сахалина[1013]. Этот план очень напоминал тот, который Иоффе так и не представил на Чанчуньской конференции.
Московское руководство поддержало план Янсона, и, хотя советское правительство постепенно прекратило все отношения с Вашингтоном Бейкером Вандерлипом, оно ратифицировало соглашение с фирмой «Синклер», рассчитывая, что американские деловые круги поспособствуют давлению своего правительства на Японию по вопросу о Северном Сахалине. В основе предлагаемого договора с Японией тоже лежали концессии. В контексте того, что Иоффе не использовал их в качестве козыря на Чанчуньской конференции, 12 июня 1924 года Политбюро поручило составление проекта договора Чичерину, Леониду Борисовичу Красину и Георгию Леонидовичу Пятакову[1014].
Желание подписать соглашения с Японией и Китаем подхлестывал дискурс внешней опасности для советских владений на Дальнем Востоке. Кроме продолжавшейся японской оккупации Северного Сахалина, советское руководство видело угрозу со стороны протяженной и плохо контролируемой границы с Маньчжурией, где по-прежнему правил противник большевизма Чжан Цзолинь. Вопрос о зоне отчуждения КВЖД тоже оставался нерешенным. Более того, список внешних врагов, действительных и потенциальных, теперь включал множество групп антибольшевистских русских эмигрантов в Корее, Маньчжурии (особенно в зоне отчуждения КВЖД) и других частях Восточной Азии. Хотя многие каппелевцы приняли власть Советской России, а отряд А. Н. Пепеляева в 1923 году был разбит, Глебов и другие русские беженцы в корейском порту Генсан (Вонсан) по-прежнему надеялись возобновить борьбу против большевиков. Летом 1923 года японцы перестали финансировать эту группу, но осталась возможность присоединиться к Чжан Цзолиню – и он действительно в последующие годы брал на службу русских[1015].
Но камнем преткновения в переговорах с Японией стало сотрудничество большевиков с революционерами Восточной Азии. Хотя власти СССР попытались обезоружить корейские партизанские отряды, Москва не только продолжала поддерживать корейских коммунистов, но и по-прежнему пыталась их объединить. 22 декабря 1922 года ИККИ распустил все фракции Корейской коммунистической партии, а в феврале 1923 года во Владивостоке начало заседать Корейское бюро Дальневосточного отдела ИККИ под руководством Войтинского, своего рода орган внешнего управления корейскими активистами. В число его задач входила помощь корейским партизанам по обоснованию на российском Дальнем Востоке. Продолжая следовать в русле логики национализма, 18 марта 1923 года Корейское бюро утвердило тактику единого национального революционного фронта. Корейские революционеры должны были сражаться за полную независимость – против сторонников корейского самоуправления под японским протекторатом и против сторонников американского «демократизма». Хотя программа Войтинского сохранила в себе элементы левой повестки дня, корейские революционеры должны были убедить корейских предпринимателей, что национальная промышленность невозможна без независимости[1016], в точности как читинские большевики, которые использовали оборонческий национализм, чтобы завладеть Владивостоком.
Но Корейский национальный съезд, проходивший в Шанхае с января по июнь 1923 года при поддержке Коминтерна, не смог объединить корейских революционеров и создать единый фронт против японского империализма. Тем не менее 4 августа 1923 года Георгий Иванович Сафаров, представитель ИККИ, в то время курировавший азиатскую политику Коминтерна, посоветовал Корейскому бюро сосредоточить свои усилия на создании национальной партии в Корее. 10 октября 1923 года в рамках этого подхода Корейское бюро провело переговоры с Кимом Гюсиком и другими делегатами националистического Комитета народных представителей во Владивостоке о создании в Корее революционной национальной партии. Но члены Корейского бюро снова разделились на прежние фракции. В декабре 1923 года Ли Дон Хви отказался продолжать работу в Корейском бюро. Представитель ИККИ Катаяма не смог примирить корейские фракции. Хотя ИККИ продолжал поддерживать тактику национального фронта и даже планировал созыв съезда корейских коммунистов во Владивостоке, вопрос корейской революции отступил на второй план перед традиционной внешней политикой, и в 1924 году члены Комитета народных представителей были вынуждены покинуть территорию Советского Союза из-за переговоров Москвы и Токио[1017].
Транснациональная деятельность мешала и сближению с Пекином. 25 октября 1922 года, до воссоединения ДВР и РСФСР, Дальбюро решило провести военную демонстрацию на китайской границе и предложило использовать русско-китайские партизанские отряды на китайской территории для давления на китайские власти с целью добиться выдачи белых эмигрантов. Опираясь на националистическую и интернационалистскую риторику, читинские большевики намеревались установить экономический и политический контроль над зоной отчуждения КВЖД, добившись поддержки живущих там русских либералов и подтолкнув местных рабочих к формированию совета с участием китайского населения. Если бы читинские операции в зоне отчуждения КВЖД привели к более масштабному конфликту, НРА должна была перейти границу с Китаем для преследования антибольшевистских отрядов[1018]. Хотя, вероятно, читинское правительство склонялось к агрессивной политике в зоне отчуждения КВЖД в силу того же самого великодержавного российского национализма, к которому апеллировал Иоффе на Чанчуньской конференции, необходимо заметить, что Иоффе все же выступал против каких-либо антикитайских действий, в том числе против независимости Монголии, пытаясь улучшить отношения с Сунь Ятсеном и У Пэйфу. 6 декабря 1922 года Сунь Ятсен писал Ленину, уговаривая его не оккупировать Северную Маньчжурию, что означало бы возвращение к империалистической политике старой России[1019].
В 1924 году Ленин умер, и в последующие годы (с 1924 по 1926) большевики – «российские националисты» сумели одержать верх над «транснационалистами» левой оппозиции, сформулировав концепцию «социализма в одной стране» и переопределив интернационализм как необходимость защищать советское государство. В большевистской политике в Восточной Азии националистические тенденции возобладали уже в 1922 году, и после схожих изменений в политике Москвы были заключены соглашения с Китаем и Японией. 31 мая 1924 года Карахан и Гу Вэйцзюнь (Веллингтон Ку) подписали в Пекине советско-китайское соглашение, согласно которому СССР признал Внешнюю Монголию неотъемлемой частью Китая. Стороны также обязались воздержаться от пропаганды против политических и социальных систем друг друга. КВЖД была признана совместным советско-китайским предприятием[1020]. 3 января 1925 года Политбюро приняло японские условия, согласившись воздержаться от пропаганды, и 27 марта 1925 года Карахан и японский представитель в Китае Ёсидзава Кэнкити подписали советско-японскую конвенцию и протокол. СССР предоставил Японии концессию на 50 % всей нефти Северного Сахалина[1021].
После соглашений с Китаем и Японией число иностранных концессий на российском Дальнем Востоке выросло. В 1926 году, когда в Советском Союзе действовало рекордное число концессий (103), на Дальнем Востоке было семь только японских концессий (на добычу угля, нефти, газа и других минеральных ресурсов). Хотя концессия фирмы «Синклер» была аннулирована, а Джозеф Чарльз Винт приостановил работы в 1926 году, за три года до окончания срока концессионного договора (1929 г.), в регионе также действовали британские «Тетюхе майнинг корпорейшн» (Tetiukhe Mining Corporation) с участием Б. Ю. Бринера и «Приамур майнинг энд индастриал сосайети» (Priamur Mining and Industrial Society), а также китайская Эгершельдская биржа. Большинство концессий оказались не особенно выгодными для СССР. Например, «Тетюхе» вела все дела через Чосон-банк. Японские компании предпочитали нанимать японскую рабочую силу, превышая прописанные в договорах квоты. Все это стало одной из причин приостановки большинства концессий в 1930-е годы; другой причиной стала масштабная перестройка советской экономики после отмены НЭПа в 1928 году. Но японские концессии на Северном Сахалине дожили до 1940-х годов и официально прекратили свое действие только 30 марта 1944 года. Таким образом, несмотря на вооруженные конфликты между СССР и Японией на корейской границе в 1938 году и в Монголии в 1939 году, российский Дальний Восток продолжал быть частью японской экономики[1022].
До 1925 года особый статус российского Дальнего Востока был отчасти обусловлен продолжавшейся японской оккупацией Северного Сахалина, но руководство Дальревкома искало и другие причины отсрочить полную интеграцию Дальнего Востока в РСФСР. Кобозев, первый председатель Дальревкома, указывал на недостаточно высокий уровень поддержки большевиков среди дальневосточного населения, по большей части крестьянского, и на «отсталость» Дальнего Востока по сравнению с другими регионами Северной Азии. Хотя Кобозев, по его словам, был сторонником самых жестких методов пролетарской диктатуры как средства развития «колонии», он фактически подтверждал регионалистский тезис о том, что российский Дальний Восток отличается от остальной страны[1023]. Радикализм Кобозева не нашел поддержки в партии, и он вскоре был отозван. Вопреки его предложениям, Дальневосточная область, к которой в 1922 году присоединили Камчатскую губернию и от которой в 1923 году отделили новосформированную Бурят-Монгольскую АССР, сохранила некоторые элементы более либерального экономического устройства бывшей ДВР, например Дальневосточный банк[1024].
Ян Борисович Гамарник, возглавлявший Дальревком с 1923 года, защищал целостность и автономию Дальнего Востока как отдельного региона. В мае 1925 года, когда японцы вывели войска с Северного Сахалина, Гамарник обратился к московскому руководству с просьбой сохранить широкую компетенцию Дальревкома. Он объяснял необходимость «автономии» в финансовых и хозяйственных вопросах особенностями отдаленного региона, который оставался для Москвы «неизвестной землей», эффективностью самостоятельной финансовой политики, которая позволила Дальнему Востоку жить на собственные средства, в то время как при царизме он их поглощал, и важностью экономических связей с соседними странами: все эти аргументы восходили к позднеимперскому дальневосточному регионализму. Но московское руководство отвергло его просьбы, и 4 января 1926 года Дальневосточная область была преобразована в неавтономный Дальневосточный край[1025].
Новые большевики-«регионалисты» были активными сторонниками не только российского национализма в государственническом и оборонческом смысле, но и русского этнического национализма. 17 марта 1926 года, выступая с докладом на Первом съезде Советов Дальневосточного края, Гамарник подвел итог процессу воссоединения российского Дальнего Востока с Россией, заявив, что Дальревком спас его от превращения в колонию империалистов, и подчеркнув необходимость продолжения русской переселенческой колонизации[1026].
Националистическое руководство Дальревкома было совершенно не склонно поддерживать претензии национальных меньшинств. В марте 1923 года Дальбюро предложило создание неавтономной Бурят-Монгольской губернии, обосновав это тем, что дальневосточную бурят-монгольскую автономию нельзя объединить с аналогичной автономией к западу от Байкала из-за особых условий Дальнего Востока. Но московское руководство поддержало бурятских большевиков, и 30 мая 1923 года ВЦИК объединил две бурят-монгольские области в одну АССР. Кроме того, Москва поручила пришлому большевику, Михаилу Павловичу Серафимову, принявшему участие в демаркации границ в Средней Азии, начертить границы новой республики. Но даже после этого решения Дальбюро продолжало протестовать. Как сообщил Серафимов в своем докладе ЦК от 12 декабря 1923 года, Дальбюро даже назвало бурят «аннексионистами» и «захватчиками» в партийном органе. Серафимов заключил, что русские большевики Дальнего Востока продолжают следовать старому великодержавному национализму[1027].
Дальневосточным украинцам в автономии было отказано. Более того, в конце ноября 1922 года были арестованы многие их лидеры, в том числе члены Дальневосточного секретариата под руководством Юрия Кузьмича Глушко. 5–13 января 1924 года в Чите состоялся суд над Глушко, Петром Ивановичем Горовым и другими активистами. Суд под председательством Евгения Михайловича Матвеева обвинил их в ведении переговоров с Семёновым и его союзниками в Даурии и Гродеково в октябре 1920 года и в других антисоветских действиях. Хотя некоторые обвинения были сняты, Горового, Глушко и несколько других активистов приговорили к тюремному заключению. Дальневосточные власти не признавали украинцев национальным меньшинством в регионе, но на протяжении 1920-х годов вопрос об этом поднимался несколько раз. В 1926 году дальневосточные власти, занимавшиеся образованием, отказались следовать директиве из Москвы и воссоздавать украинские школы, назвав их «искусственными». Положение удалось изменить лишь после инспекционных поездок из Украинской ССР, занимавшихся изучением положения украинских переселенцев в конце 1920-х годов. Под давлением Москвы в регионе в 1931–1932 годах проходила политика украинизации. 26 января 1931 года краевое партийное руководство решило, что языковой барьер препятствует коллективизации, и стало распространять газеты и литературу на украинском языке, а также создавать украиноязычные школы в нескольких украинских национальных районах на территории бывших Приморской и Амурской областей. Благовещенск и Спасск стали центрами образования на украинском языке. Но эта политика долго не продлилась. По решению Сталина 15 декабря 1932 года ЦК прекратил украинизацию на советском Дальнем Востоке, а все украинские организации в РСФСР были ликвидированы[1028].
Уступки украинцам, пусть небольшие и непродолжительные, были связаны с новыми попытками переселенческой колонизации Дальнего Востока европейцами. В рамках этой программы была создана и еврейская автономия. В 1928 году Комитет по земельному устройству трудящихся евреев получил земли в Дальневосточном крае, и 20 августа 1930 года там был создан Биробиджанский национальный район. 7 мая 1934 года этот район, находившийся в юго-восточной части бывшей Амурской области, был преобразован в Автономную Еврейскую национальную область. По словам Роберта Вейнберга, создание этой области должно было защитить приграничную территорию от возможных притязаний Японии и Китая и ограничить еврейский национализм в европейской части СССР, но область оказалась непопулярной среди советских евреев[1029].
Решение властей поддержать заселение российского Дальнего Востока европейцами стало препятствием на пути создания корейской автономии. Корейцы оставались одной из самых многочисленных групп населения в регионе и, таким образом, имели право на территориальную автономию. В 1923 году в одной только Приморской губернии насчитывалось 124 тысячи корейцев, из которых лишь 33 765 были советскими гражданами[1030]. На протяжении 1920-х годов корейские активисты неоднократно поднимали вопрос о создании корейской автономной области. В своем докладе Наркомнацу от 26 декабря 1922 года Хан Мен Ше из Иркутской группы предложил создать территориальную национально-культурную корейскую автономию под руководством Корейской коммунистической партии (которой на тот момент фактически не существовало). Одной из целей автономии он назвал борьбу с японским шпионажем. 21 февраля 1923 года Войтинский предложил создать институт корейских уполномоченных при властях Приморской губернии и ее уездов. Новые чиновники призваны были смягчить злоупотребления российских властей в отношении корейцев на фоне обсуждения вопроса об автономии. 15 мая 1923 года в записке в ИККИ Хан Мен Ше уточнил границы предполагаемой корейской автономной области. Она должна была включать в себя Посьетский, Сучанский и Суйфунский районы на юге Приморской губернии, а центром ее должен был стать Владивосток (который при этом не являлся частью планируемой автономии). Подобно бурятским активистам, Хан Мен Ше подчеркивал, что корейская автономия будет иметь не только экономическое и культурное значение, но окажет и произведет огромный пропагандистский эффект, облегчив работу Коминтерна в Восточной Азии[1031].
[983] Владивосток, 1922 год: жизнь города на страницах газеты «Голос Родины». С. 60, 115–118, 124, 127, 130.
[985] United States Department of State. 1922. Vol. 2. P. 865.
[986] Болдырев В. Г. Директория, Колчак, интервенты: воспоминания. С. 488–489.
[987] Петров П. П. От Волги до Тихого океана в рядах белых. С. 222.
[988] РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 69. Л. 175 (Уборевич – Янсону, 28 октября 1922 г.).
[989] Коммерческий телеграф (Харбин). 1922, 30 октября. С. 3.
[990] Там же. Д. 138. Л. 26–27 (Стенограмма закрытого заседания Дальбюро, 30 октября 1922 г.).
[991] Там же. Л. 23 (Протокол № 2 закрытого заседания Дальбюро, 30 октября 1922 г.); Л. 33 (Сталин – Сапронову, октябрь 1922 г.); Л. 36–38 об. (Совещание Кубяка, Янсона, Сапронова и Буйко, 28 октября 1922 г.); Л. 39 (Сапронов – Сталину, 30 октября 1922 г.).
[992] Там же. Л. 54 (Протокол № 4 закрытого заседания Дальбюро, 11 ноября 1922 г.).
[993] Пан-Тихоокеанский союз, неправительственная организация, которая организовала эту и другие конференции, ставила своей целью способствовать сотрудничеству и взаимопониманию «тихоокеанских наций» и имела представительство во Владивостоке. См.: Bulletin of the Pan-Pacific Union. New Series. 1921, May. No. 19. Р. 1–3; New Series. 1922, November. No. 37. Р. 1; New Series. 1922, September. No. 35. Р. 8; New Series. 1922, December. No. 38. Р. 14, 16; New Series. 1923, February. No. 40. Р. 1.
[994] Владивосток, 1922 год: жизнь города на страницах газеты «Голос Родины». С. 89, 127, 131–134.
[995] Никифоров П. М. Записки премьера ДВР. М., 1963. С. 282.
[996] РГИА ДВ. Ф. Р-4699. Оп. 1. Д. 280. Л. 308 (Закон о переименовании областей в губернии, 6 ноября 1922 г.). Решение переименовать области в губернии было принято 9 октября 1922 года. Таким образом, оно не обязательно подразумевало присоединение ДВР к РСФСР. См.: РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 138. Л. 3 (Протокол № 75 Дальбюро, 9 октября 1922 г.).
[997] РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 138. Л. 23–24 (Протокол № 2 закрытого заседания Дальбюро, 30 октября 1922 г.);
[998] РГИА ДВ. Ф. Р-4676. Оп. 1. Д. 190. Л. 1–7 (Список депутатов, прошедших по кандидатским спискам в члены Народного собрания ДВР второго созыва, 1922 г.).
[999] Там же. Л. 67–90 об. (Список Народного собрания ДВР второго созыва, зарегистрировавшихся в Коммунистической фракции Народного собрания, 13 ноября 1922 г.).
[1000] ГАХК. Ф. Р-1115. Оп. 1. Д. 2. Л. 2об. – 5 об., 8 (Протокол № 1 Народного собрания ДВР второго созыва, 13 ноября 1922 г.).
[1001] ХКМ. Кп 9507–117 («В ожидании ответа Нарсоба о самороспуске и передаче власти Дальревкому», Чита, 14 ноября 1922 г.).
[1002] ГАХК. Ф. Р-1115. Оп. 1. Д. 2. Л. 9 об. – 11 (Протокол № 2 Народного собрания ДВР второго созыва, 14 ноября 1922 г.).
[1003] Там же. Л. 11–16об. (Протокол № 2 Народного собрания ДВР второго созыва, 14 ноября 1922 г.).
[1004] ХКМ. Кп 9507–120 («Ноябрьский переворот в Чите. Требование рабочих о роспуске Нарсоба», Чита, 14 ноября 1922 г.).
[1005] JACAR. Reference Code B03051380000, 511 (Газетные вырезки); Сhristian Science Monitor. 1922, 21 November. P. 20.
[1006] United States Department of State. 1922. Vol. 2. P. 868.
[1007] Русский голос (Харбин). 1922, 18 ноября. С. 2.
[1008] Шанхайское новое время. 1922, 23 ноября. С. 2.
[1009] Последние новости (Париж). 1922, 22 декабря. С. 2.
[1010] Владивосток, 1922 год: жизнь города на страницах газеты «Голос Родины». С. 33, 133–135.
[1011] ГАХК. Ф. Р-1058. Оп. 1. Д. 1. Л. 31 об. – 32 (Разработка дела монархических организаций, 28 ноября 1922 г.).
[1012] The New York Times. 1922, 17 December. С. 29.
[1013] Хромов С. С. Иностранные концессии в СССР. Т. 2. С. 237–239.
[1014] The New York Times. 1923, 30 January. С. 33; Хромов С. С. Иностранные концессии в СССР. Т. 2. С. 239–244, 327–328.
[1015] Балмасов С. С. Белоэмигранты на военной службе в Китае. М.: Центрполиграф, 2007; Болдырев В. Г. Директория, Колчак, интервенты: воспоминания. С. 530; Дальневосточная политика Советской России, 1920–1922 гг.: Сб. документов Сиббюро ЦК РКП(б) и Сибревкома. C. 362; Молчанов В. М. Последний белый генерал. С. 183; Петров П. П. От Волги до Тихого океана в рядах белых. С. 249–251.
[1016] ВКП(б), Коминтерн и Корея. С. 12–14, 231–232, 236–237, 242–243.
[1017] Там же. С. 235, 247–249, 256–259, 263–276, 281–285.
[1018] Дальневосточная политика Советской России, 1920–1922 гг.: Сб. документов Сиббюро ЦК РКП(б) и Сибревкома. C. 356–359.
[1019] ВКП(б), Коминтерн и национально-революционное движение в Китае. Документы. Т. 1. С. 137–139, 147, 151.
[1020] Agreement on General Principles for the Settlement of the Questions between the Republic of China and the Union of Soviet Socialist Republics. 1925 // The American Journal of International Law (2, Supplement: Official Documents). № 19. Р. 53–56.
[1021] Хромов С. С. Иностранные концессии в СССР. Т. 2. С. 241–244; The Convention Embodying Basic Rules of the Relations Between Japan and the Union of Soviet Socialist Republics. 1925 // The American Journal of International Law (2, Supplement: Official Documents). № 19. Р. 78–88.
[1022] Там же. С. 10–11, 14–15, 17–19, 21–28, 38–41, 52, 67, 82, 85, 90–91, 100, 107, 109, 280.
[1023] Дальревком. Первый этап мирного советского строительства на Дальнем Востоке. 1922–1926 гг.: Сб. документов / Ред. Н. И. Рябов. Хабаровск: Хабаровское книжное изд-во, 1957. С. 90–92.
[1024] Дубинина Н. И. О проектах социально-экономического развития советского Дальнего Востока в 1920–1930-е годы // Страницы истории. 2011. № 4. С. 113–118.
[1025] РГИА ДВ. Ф. Р-2422. Оп. 1. Д. 467. Л. 3 (Гамарник – Богуславскому, 19 мая 1925 г.); Там же. Л. 8 (Гамарник – Рыкову, 27 мая 1925 г.).
[1026] Дальревком. Первый этап мирного советского строительства на Дальнем Востоке. C. 232–262.
[1027] ЦК РКП(б) – ВКП(б) и национальный вопрос / Сост. Л. С. Гатагова, Л. П. Кошелева, Л. А. Роговая. М.: РОССПЭН, 2005. Т. 1. С. 167–168; Sablin I. Governing Post-Imperial Siberia and Mongolia. P. 185–186.
[1028] Черномаз В. А. Украинское национальное движение на Дальнем Востоке. С. 172, 489–495; Зелений Клин (Український Далекий Схiд). С. 23–24, 91, 99, 101, 146, 241, 250, 267–268.
[1029] Weinberg R. Stalin’s Forgotten Zion: Birobidzhan and the Making of a Soviet Jewish Homeland: An Illustrated History, 1928–1996. Berkeley, CA: University of California Press, 1998.
[1030] Корейцы на российском Дальнем Востоке. Кн. 1. C. 19.
[1031] ВКП(б), Коминтерн и Корея. С. 291–293.