Ему пришлось усадить казаков у котелка и, понизив голос, объяснить, что такое кастрат.
– Мудрено, – протянул Чернозубов-младший. – Так он еще и поет?
– Вот у турок…
Оказалось, ребята знают больше, чем предполагал командир, и мигом сделали заключение, основанное на встречах с агарянами.
– У Бонапарта был гарем? Тот-то он долго из Москвы не шел.
Бедного Тарквинио признали поющим евнухом пассий Наполеона. К нему преисполнились сочувствия. Сумели даже принести понятные извинения.
– Наше вам, – поклонился Чернозубов. – Не серчай, если чего. Всякому своя судьба. Зато ты поешь.
В их нехитрых мозгах намертво спаялись голос и скопчество, мол, Бог посылает за претерпение. Идучи восвояси, донцы долго рядили, согласился бы кто-то отказаться от естества ради дара свыше.
– Их родители продают, – пояснил мужикам Серж. – В Италии песельников, как у нас в Малороссии, даже больше. Бедные семьи за деньги…
– А на что?
– В церковных хорах изображают ангельские голоса.
Казаки неодобрительно загудели. Вот они какие, кафолики! Ну ж, ничего. Польша близко.
– Теперь будет петь для нас, – решил Бенкендорф. – Присоединим к оркестру.
За Тарквинио приглядывали, даже опекали. Лунными вечерами, при дороге, на биваках он выводил для служивых арии. Ему подпевали нестройно и дико. Шурка не раз заставал тенора чиркающим в тетрадку нотные значки.
– Ma belle! – повторял он. – Какая музыка!
В тот же вечер случилось еще одно событие. Куда менее забавное, чем Тарквинио.
Только вернулись к котелку, в котором, по правде, ничего, кроме пшена, не было, как из лесу выехал изюмский гусар, следовавший в свое расположение, но якобы заплутавший.
В седле перед собой он держал девочку лет шести и раздраженно шарил глазами окрест.
– Здесь наводчица Василиса служит? – хрипло осведомился гусар, после того как отдал честь и отрапортовал как положено.
Василиса крутилась возле телег с харчами и недовольно совалась то в один мешок, то в другой. Бенкендорф остановил ее жестом.
– А чего надо?
– Дак вот, – изюмец почти в отчаянии указал на ребенка. – На дороге подобрал. Ползла к своим. К Смоленску.
На девочке не было ничего, кроме легонького батистового платьица.
– Ты бы ее хоть ментиком прикрыл, – укорил генерал.
– На что? И так дохлая.
– Так чего привез?
– Может, оклемается.
Железная логика.
– Нам только дочери полка не хватает! – сплюнул Серж.
– Не возьмете, я ее сейчас же шарахну головой о дерево, и всех бед, – сообщил гусар.