В тот момент Милорадович как раз предложил арьергарду льва сдаться по законам военной чести: им оставят оружие и знаки различия.
– Дерьмо! – прогремел в ответ Храбрейший из Храбрых. – Где это видано, чтобы маршал Франции сдавался? У меня в руке шпага! Она выведет меня отсюда!
Это была правда. Три тысячи пробились и уже вечером выбрели к реке. Смертельно усталые люди падали в снег, и наутро, когда Ней затеял переправу, поднялись далеко не все.
Лед был тонок. Перейти по нему смогли около шести сотен человек. Остальные провалились в полыньи. Можно ли было назвать выползших на противоположный берег арьергардом? Его бойцы походили на бродяг. Ели кору. Боялись разводить костры. Их травили, как зверей. Густой лес, десятки речек и ручьев. Сколько осталось там?
Теперь уже Платов висел на хвосте. Ставки все повышались. Отряд таял: пятьсот, двести, сто, пятьдесят, тридцать…
Казаки то теряли горстку неприятельских солдат из виду, то вдруг натыкались на нее. До Немана было рукой подать, и русские не шли туда без приказа.
Лес, поле, река. Непреодолимые препятствия, если мимо по берегу шныряют вооруженные партии противника.
Шурка ехал, не подозревая дурного. Его казаки, знай, загребали пленных, да чистили селенья от еще способных держать оружие французов. Как вдруг подскакавший Чернозубов доложил, что в лесу, совсем в наглую, расположились у костра мародерские рожи и вообще не трогаются с места. Донцы уже и гикали, и между деревьями себя показывали – не идут.
– Ну и загасили бы им костерок, – бросил Бенкендорф. – Как его утомили эти штучки иррегулярных: война идет на убыль, всем жить охота, домой потянуло. Опять же барахлишка набрали. Кому оно на том свете нужно?
Генерал-майор поехал поглядеть.
Человек двадцать обмороженных, вдрызг убитых дорогой людей, нехотя взялись за ружья. Выставили их, но сами не трогались с места. На бревне у дотлевающего огня сидел детина в конской попоне и, выставив к огню чудовищно большие грязные руки с поломанными ногтями, грел их над углями.
– Вставай, любезный, смерть пришла, – спокойно и даже как-то дружелюбно обратился к нему Бенкендорф. – Сдаваться не хотите?
– Не-а, – детина помотал головой, тяжело поднялся и взял ружье. По ухваткам было видно, что зарядов у него нет. Намеревается отбиваться стволом, как дубиной.
Не имело смысла даже вступать в бой: расстрелять с расстояния, и дело с концом.
Бенкендорф смотрел в лицо командира неприятельского отряда и смутно припоминал его черты.
– А ну сними шапку!
– Еще чего, – обиделся тот. На нем был заячий крестьянский треух, сползавший на глаза и закрывавший половину лица. Но огненно-рыжая борода топорщилась наружу.
– Ваше высокопревосходительство?
– Очень неприятно, что вы меня узнали, – Ней сплюнул под ноги. – Придется вас убить.
– Мы успеем раньше.
Маршал с сожалением обвел глазами остатки своего отряда.
– С такими людьми мне черт не страшен. Мы дорого продадим свои жизни.
Щелкнули затворы казачьих ружей.
– Даже не почтите рукопашной? – разочарованно протянул Ней. – Бьете полудохлых людей, как дичь?
Шурка еще раз глазами пересчитал врагов. Да, точно, двадцать два. Двадцать три, если с маршалом. Погоды они не сделают. Горстью больше, горстью меньше уйдет за Неман. А эти люди заслуживали самого почетного обращения.
Генерал-майор махнул рукой, приказывая опустить ружья. Потом привстал на стременах и вскинул руку к виску. То же сделали и его офицеры.
– Дерьмо, – пожевав губами, повторил Ней. – Боитесь драться со стариной Мишелем? Ну да я вас понимаю. Я бы сам с ним связываться не стал.
Бенкендорф едва удержался от ответного смешка.
– Ваша рожа мне знакома, – продолжал маршал. – Где-то я вас видел.
– Кто-то четыре года назад в Париже говорил мне: весь маршалат против похода на восток, – уточнил Шурка.