– Не дам! – завопила Василиса от телеги и с проворством, которого от нее никто не ожидал, очутилась возле командирского костра. – Ваше высокопревосходительство! Ну отдайте мне. Я ее на возу схороню, мешками завалю. Никто не узнает. Что ж ей теперь помирать?
Жалостливый бабы народ, особенно до младенцев.
– Бери, – растерянно согласился Шурка. – Только она, и правда, уже Богу душу отдала.
– Не боитеся. – Василиса отобрала ребенка у гусара, а когда тот поехал, показала ему в спину огромный шиш. – Спирт у вас остался?
Поехало! Вместо того чтобы господа офицеры сами выхлебали, пришлось делиться. Дитя растерли и завернули в шинель – очень правильное решение – пропотеет, там видно будет: жилец – не жилец.
Крошку звали Мари. Она примостилась в обозе и не подавала о себе вестей даже хныканьем. Василиса всякую минуту наведывалась туда. А когда можно, то и сидела рядом. Однажды командир заглянул и был потрясен до глубины души: у Мари сошли помороженная кожа, ногти и даже волосы. Потом потихоньку начали расти новые.
– С ней беда приключилась, – твердила Василиса. – С родителями брела за отступающими. Ночью сидели у костра, тут казаки. Всех побили, она уползла.
Оставалось тайной, как девка поняла бессвязное лепетание по-французски. Самой Василисе казалось, что дитя очень даже просто все объясняет. Бенкендорф распорядился выдать исподнее для лысого ребенка и думать забыл о Мари. Устроили цирк! Немецкий оркестр, кастрат, баба, стреляющая из пушки, еврей-ординарец, у которого везде родственники. Наконец, плешивая девочка.
– Мы могли бы выступать дорогой до Парижа, – ржал Бюхна.
Отряд шел по Смоленщине, преследуя потрепанный корпус Богарне – своих всегдашних противников. Были стычки, бои, отрезанные обозы. И много-много мертвых. Обмороженные, догола раздетые товарищами люди. Еще живых даже не добивали – сами помрут.
Однажды, подавшись по вызову в расположение армии, к самому фельдмаршалу, Бенкендорф у штабной избы узрел картину маслом. Маленький щуплый француз, совершенно без всего, даже босой – сапоги, первая добыча мародеров – но в каске, очень смахивавшей на пожарную, стоял у крыльца и торговал свой необычный головой убор.
– Клиеба, – молил он, показывая две фаланги указательного пальца. Видимо, во столько несчастный ценил медный шлем.
Шурка пригляделся. Несмотря на крайнюю худобу и страшную щетину, француз показался ему знакомым.
– Жубер?
Несчастный оглянулся. У него были безумные глаза в черных обводах грязи.
– Клиеба, – повторил он. И вдруг завопил: – Господин флигель-адъютант! Господин граф! – Через секунду уже никто не мог оторвать его от сапог Бенкендорфа.
– Вставай, вставай, старина, – смущенно потребовал Шурка. – Пойдем. Это мой пленный, – объяснял он окружавшим офицерам. Хотя никто не спрашивал: бери, сколько хочешь.
В штабе генерал-майора ждал сюрприз: отбитый у французов Винценгероде. Похудевший, но бодрый и поддерживаемый Львом. Заберите и распишитесь. А Бенкендорф-то уже наладился командовать Летучим корпусом, и неплохо получалось.
В обратный путь тронулись с расспросами, хохотом и живописными подробностями. Голый Жубер, так и не сумевший никому всучить свою каску, сел на заводную лошадь и под неодобрительные взгляды окружающих добрался-таки до расположения русского авангарда.
Стояли в Борисове. Бенкендорф велел ему идти в баню, пожаловал пехотную шинель. Нашлись портки и рубашка. После чего девка Василиса накормила артиллериста кашей. Говорить с ним сейчас не имело смысла. Все воображение пленного занимала еда. Все равно какая. И все равно сколько. Лишь бы жевать.
Он поведал Шурке, что потерял семью, сдуру выписанную из Тулузы. На стоянке нахлынул новый армейский корпус, отступавший через их расположение и, как в водовороте, утянувший за собой часть людей.
– Может, еще найдешь, – попытался утешить Бенкендорф.
Жубер дико зыркнул на него и ничего не сказал. Было видно, что он не верил в благополучный исход.
– А та дама, помните… – промолвил капитан. – Ну что бежала с вами… Вы женились?
Шурка покачал головой. Как бы горько ему ни было, он чувствовал, что будет лучше отвлечь старого приятеля от личных несчастий картиной чужих. Сидя за огарком свечи в бане, откуда еще не ушло тепло, Бенкендорф рассказал Жуберу сказку о великой актрисе и дураке-адъютанте, вздумавшем, будто в жизни могут любить как на сцене.
– Да-а, – протянул капитан, когда его спаситель закончил повесть. – Чего только не бывает. А все-таки славно мы ее тогда утащили! – Его полопавшиеся от мороза лиловые губы тронула тень улыбки. – И зачем только император подался в ваши снега?
– Очень бы хотелось у него спросить.
Оба начали смеяться. Шурка привычно. А Жубер со свистом и хриплым карканьем.
Он был оставлен при обозе – редкое для пленного счастье – помогать Василисе и, обнаружив ее трогательный уход за Мари, впечатлился до слез.
– Какое большое у мадам сердце!