– Давайте мы все-таки попытаемся перенести вас внутрь, – предложил Бенкендорф.
Вертель качнула головой.
– А этих всех? Их вы тоже перенесете в город? – ее глаза скользнули по телам вокруг. – Не надо. Не важно. Я должна сказать. У меня был третий. Вот здесь, – она постучала рукой по животу. – Теперь не будет. Что я? Мысли путаются. Пусть Жоржина простит. Она тогда уехала в Москву… – Вертель снова стукнула себя ладонью по животу. – Там и родила. Но не могла оставить. Замужество. Дюпор. И отдала. Ребенка отдала.
– Кому? – Шурка раньше спросил, чем осознал, что ему сказали.
– Не знаю. Не помню. Какие-то крестьяне берут у вас на выкармливание сирот.
Какие крестьяне? Зачем берут?
– Им платят из казны. Я не знаю…
– Где ребенок? – Серж в эту минуту был способен соображать лучше, чем друг. – Мадам, что с ним стало?
– О Господи! – Вертель вытянулась и застонала. – Все. Все, что знаю. Не мучайте меня.
По приказу генерала ее забрали с дороги, отвезли в город и примостили в госпитале. Шурка надеялся, что она еще заговорит. Но в ране обнаружился антонов огонь. Актриса впала в беспамятство. Выкинула. И к утру умерла.
Что он чувствовал? Недоверие? Страх? После пожара в Москве стоило ли надеяться, будто ребенок выжил? Да мало ли младенцев у него могло родиться за время в высшей степени бурной юности? И от очень разных матерей? Теперь всех искать?
– Ребенок, вероятнее всего, мертв, – сказал другу Бюхна, ставя на стол полуштоф зеленого хлебного вина. – Их отдают крестьянам сотнями. А возвращают в Воспитательный дом едва десяток. Мор, болезни, дурное питание. Все предместья погорели. Селяне разбежались. Откуда жив?
Бенкендорф чувствовал, что Волконский старается снять с его души камень. Он опрокинул в кружку бутыль и без закуски, глотками опростал полную.
– За помин души раба Божьего… рабы Божьей… Хоть крестили?
Было утро, когда авангард увидел Неман. Столько воды в спокойных серых берегах! Снег да балки. Холмы сбегают вниз к самой кромке. Какие засады! Какие укрытия! Ничего им не понадобилось, даже прятаться и наскакивать. Приграничные бои – не столько тяжелые, сколько нетерпеливые. Скорей, скорей!
Шурке не сиделось. Он несколько раз представал перед Винценгероде с требованием немедленно пересечь Неман и углубиться в Пруссию, чтобы наконец добить ползучую сволочь.
– Вы думаете, что один такой умный, – беззлобно огрызался начальник. – Я езжу в ставку с теми же идеями и вижу там в конец обозленных Ермолова или Милорадовича, которые не бросаются друг на друга только потому, что всю свору держит фельдмаршал. А поводки у него короткие.
Бенкендорф устал от короткого поводка.
Переходить им не разрешали. Так, покрутились у берега и вернулись в лес. Снег расстилался на многие мили кругом. Дорога прощупывалась с трудом, и неясно было, по какому из заметенных следов продолжать преследование. Куда ушел большой отряд, а где сгинула горсть, на которую и внимание-то обращать грешно.
Изредка встречались присевшие под деревьями люди: шли, остановились перевести дух, замерзли. Лошади от них уже не шарахались. Казаки не считали нужным подъезжать.
Надеялись вместе с основной армией додавить французский арьергард. О последнем ходили легенды. Говорили, что Бонапарт доверил его Храбрейшему из Храбрых, Золотогривому Льву Нею – больше некому. Хотя и дулся на маршала после Бородина. Де, тот требовал пособить Старой гвардией у Семеновских флешей, и победа будет брошена к ногам императора.
– Не вижу причины в таком рискованном шахматном ходе за тысячи лье от Парижа, – якобы ответил Наполеон, продолжая перекусывать жареной картошкой с луком.
– Так передайте ему, – заорал на вестового вечно неуравновешенный Ней, – что он дождется поражения, коль хочет играть в шахматы на поле боя! Он больше не полководец. Пусть убирается в Тюильри и там корчит монарха! А воевать предоставит нам!
Тогда Бонапарт промолчал. Но, уходя из Москвы, вверил арьергард норовистому льву. Армия разваливалась на куски, и прикрывать ее хвост поручили шести тысячам храбрецов. Была и гвардия.
– Поздно! Поздно! – кричал Ней. Но его и в первый раз никто не слушал. Всем было известно, что маршал думает кончиком шпаги. Если вообще думает.
Наши заключали пари, кто первым возьмет Нея: Платов или Милорадович? Казаки действовали на всех дорогах. А генерал сначала наступил арьергарду на хвост у Дорогобужа, взял город, 600 пленных и четыре пушки. А потом разбил под Крысным. Тогда из корпусов Даву и Богарне легло 10 тысяч. Но еще больше, до тридцати, сдалось в плен, просто встав на колени и сложив оружие. Была ли их судьба лучше, чем у павших товарищей? В морозы и бескормицу живые завидуют мертвым.
Остатки Великой армии свернули к Днепру и проселками, не разбирая дороги, бросились искать переправ.
Ставки возобновились. Милорадович лидировал. У его неприятеля давно кончились порох и патроны. Люди по двадцать раз в день выстраивались в каре, холодным оружием отбивая наскоки казаков.
От Красного ушло только три тысячи во главе с самим Неем. Без пушек, без кавалерии. Пешком. Говорят, слыша на левом фланге удаляющуюся канонаду, Бонапарт обронил:
– У меня в Тюильри триста тысяч франков. Я охотно отдал бы их, только бы Ней вернулся живым. Но он погиб!